WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 107 | 108 || 110 | 111 |   ...   | 155 |

В начале XX в. русский ученый исходил из того, что в ходе истории все народы приходили к одной идее, которая является безусловной истиной, политической аксиомой. Данная аксиома гласила, что «в государстве люди находят высшее орудие для охраны своей безопасности, права и свободы». Критикуя оппонентов идеи государства и государственности, Л.А. Тихомиров повторял аргументы Б.Н. Чичерина о том, что именно государственный союз объединяет народ и направляет все его силы для достижения благих целей. Подчиняясь власти, которая является необходимым следствием государственного союза, люди не жертвуют своей свободой, но, напротив, «вместо подчинения стихийным силам подчиняются самим себе, т.е. тому, что сами сознают необходимым».

В такой перспективе идея государственности не могла не включать в свое содержание следующие характеристики: сознательность и преднамеренность творчества народа, предпосылками которых, по Л.А. Тихомирову, были институты власти и принуждения. Связь творчества и принуждения объяснялось тем, что «необходимость прибегать к принуждению для устранения препятствий характеризует всякое преднамеренное творчество, которое, предназначая себе известную цель, тем самым устанавливает себе известную линию прохождения, а стало быть, предопределяет этим устранение всего, что на этой линии может мешать достижению цели».

Сознательность и преднамеренность, очевидно, важнейшие предпосылки творчества, и государственность под таким углом зрения оказывается социальной самодеятельностью.

Л.А. Тихомиров в своей работе единство сознательно-бессознательного творчества народа в феномене государственности опосредствовал и другой важной концептуальной связью. Последняя с необходимостью объединяла идею государства, с одной стороны, и нации, народа, с другой стороны, базировалась на потребности нации (народа) в государстве, которая лучше всего раскрывалась в процессе формирования общего интереса нации. Русский ученый отталкивался в своих рассуждениях от того, что ни одна организация, преследующая лишь частный интерес, какой бы могущественной она ни была, не может нести в себе идеи государственности. В подтверждение справедливости этого тезиса он ссылался на историю орденов иезуитов, флибустьеров и т.д. Следовательно, сама по себе «идея государственного союза, по существу, - доказывал Л.А. Тихомиров, - содержит требование общечеловеческого, всемирного существования, не в количественном, а в качественном смысле… Рим начался с нескольких десятков квадратных верст уже с характером государства и дорос до целого orbis terrarum romanus, оставаясь в принципе существования все тем же Римом, тем же государством».

Резюмируя результаты анализа особенностей философской концептуализации государственности в отечественной литературе конца XIX начала XX в. на примере идей Л.А. Тихомирова, можно выделить следующие структурные элементы государственности: В их числе:

«1. Нация, которая представляет всю массу лиц и групп, коих совместное сожительство порождает идею Верховной власти, над ними одинаково владычествующей. Государство помогает национальному сплочению и в этом смысле способствует созданию нации, но должно заметить, что государство отнюдь не заменяет и не упраздняет собою нации. Вся история полна примерами того, что нация переживает полное крушение государства и через столетия снова способна создать его; точно так же нации сплошь и рядом меняют и преобразуют государственные строи свои. Вообще нация есть основа, при слабости которой слабо и государство; государство, ослабляющее нацию, тем самым доказывает свою несостоятельность.

2. Верховная власть, которая есть конкретное выражение принципа, принимаемого нацией за объединительное начало.

3. Государство, как совокупность Верховной власти и подчинившихся ей подданных, членов нации. Нация, однако, живет в государстве лишь некоторой частью своего существования, и каждый отдельный член нации есть лишь отчасти член государства, не теряя от этого своей связи с нацией.

4. Правительство, которое есть организация системы управления. Оно организуется Верховной властью, но не есть сама Верховная власть, а только орудие ее» [1].

Таким образом, согласно Л.А. Тихомирову, основой государственности является этнос, потребности которого к объединению порождают нужду в верховной власти, что оформляется в виде государства, важнейшим представителем которого является правительство. Государственность, связанная с этногенезом, государственным строительством, государственным управлением явление по преимуществу идеальное, границы которого в силу особого способа бытийствования идеального не совпадают с границами государства.

Современная общественно-историческая практика также красноречиво свидетельствует о правоте русского ученого, доказывавшего, что феномен государственности более широкий и объемный по сравнению с государством. В задачу современных государств входит, поэтому, не столько расширение вмешательства во все сферы жизнедеятельности современного общества, сколько работа по формированию и развитию соответствующей государственности. В этой работе и сегодня полезно не забывать предупреждений Л.А. Тихомирова о том, что государственность является и индивидуальным, и общественным идеальным (душевным, духовным и т.д.) феноменом, включающим в свое содержание сложный комплекс представлений и чаяний этноса (народа) об организации их совместного проживания.

Литература 1. Тихомиров Л.А. Монархическая государственность. – М., 1998 [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://knigosite.ru/ library/ read/ 44464 – Дата доступа: 14.07.2011.

БЫТИЕ ЖЕРТВЫ В ПРАВОВОЙ И СОЦИОКУЛЬТУРНОЙ СИТУАЦИИ ХIХ–ХХ ВВ.

Н.И. Гончарова Существуют проблемы, которые осмысливаются философией задолго до того, как они становятся предметом исследования в рамках конкретных научных дисциплин. Такова, в частности, проблема преступности. Преступление как выступление против общественных устоев, против существования основ рода, этноса, государства всегда привлекало к себе пристальное внимание философов, и основы его рационального осмысления были заложены уже в античности в период, предшествующий формированию самостоятельных теоретикоправовых концепций.

Совершенно иная судьба постигла проблему виктимности («жертвенности»), в частности, проблему жертвы как результата преступного насилия. Долгое время она вообще оставалась вне круга внимания как философов, так и юристов.

Основания сложившейся юридической традиции вполне прагматичны. Посредством правовых предписаний и юридических концепций государство, прежде всего, стремилось реализовать защиту и восстановление собственного статус-кво, а отнюдь не реабилитацию единичной жертвы.

Что до философской мысли, то в ней прочно укоренилась традиция, доставшаяся нам, вероятно, от Аристотеля: возвышение Субъекта (активного, действующего начала), над Объектом (пассивной материей, только испытывающей воздействие, являющейся всего лишь условием проявления действия). Естественным продолжением этой традиции в сфере философии права явилось соотнесение преступника с Субъектом действия, а жертвы, соответственно, с Объектом, т.е., попросту с «местом проявления» деятельности субъекта.

Проблема жертвы как субъекта страдания была оттеснена в область религиозной философии, где получила рассмотрение, с одной стороны, как жертвенности (в качестве «абсолютной ценности», «этической универсалии»), с другой стороны, нашла свое выражение в рассмотрении проблемы теодицеи (Одним из вариантов рассмотрения последней, как известно, был вопрос о совместимости всеблагого Бога и существования несправедливости и незаслуженных человеческих страданий). Однако и в том, и в другом случае понятие жертвы заключало в себе сакральный смысл.

И лишь совсем недавно человечество обратило свое внимание на жертву насилия как субъекта недобровольного и недолжного страдания.

В ХIХ в. в эпоху бурного развития наук об обществе и человеке внимание европейских мыслителей в очередной раз привлекает феномен преступности. Личность преступника, его действия и причины этих действий, его свобода выбора, наказание и возможность перевоспитания, наконец, проблемы предотвращения преступлений в целом становятся объектом анализа в работах немецких философов (Гегель, Фейербах, Ницше, Энгельс) и в произведениях русских мыслителей (Соловьв, Бердяев, Ильин). К этому же временному периоду относятся первые концепции криминологического и социолого-правового плана (теория Ломброзо, исследования Топинарда и Гарофало). Более того, необходимость моральноэтического осмысления данной проблемы выплескивается за рамки собственно научного рассмотрения и вызывает к жизни такое явление мировой литературы, как роман Достоевского «Преступление и наказание».

В соответствии с существующей правовой и философской традицией автор строит свое повествование вокруг субъекта преступной деятельности – Раскольникова. Вместе с тем, в образах героев романа раскрывается многоплановость и, одновременно, ущербность существующего представления о жертве, ибо жертвой – в глобальном смысле – могут быть названы:

– сам Раскольников (жертва по отношению к самому себе);

– Сонечка Мармеладова (добровольная и напрасная жертва);

– даже Свидригайлов (жертва раздвоенности между любовью и подлостью).

Но никак не старуха-процентщица, которой отводится роль своего рода «точильного камня», «оселка», на котором оттачивается теоретическая конструкция Раскольникова, и, в конце концов, доказывается ее полная непригодность. Но старуха-процентщица – жертва...

Нет, ни в коей мере... И даже сестра процентщицы – только символ жертвы, точнее, символ бессмысленности жертвы.

Таким образом, именно Достоевскому принадлежит заслуга десакрализации и даже профанации образа жертвы (возвращения ее на уровень профанного), хотя сопряжение социальных ролей «преступник» и «жертва» в романе большей частью происходит вне соотнесения их с правовыми конструктами.

С точки зрения современного уголовного законодательства действия Раскольникова характеризуются как квалифицированное убийство (иначе говоря, убийство при отягчающих обстоятельствах): умышленное лишение жизни двух или более лиц при наличии корыстного мотива, сопряженное с разбоем (ч. 2 ст. 115 и ч. 4 ст. 187 Уголовного кодекса Украины, или же ч. 2 ст. 139 Уголовного кодекса Республики Беларусь).

В середине ХХ в. представители научного мира уже непосредственно обращаются к рассмотрению проблемы жертвы, по крайней мере, в двух вариантах ее осмысления: теоретико-правовом (монография Геринга «Преступление и его жертва») и психологическом (исследования Фрейда, Юнга, Берна). Анализируя различные аспекты социальной действительности, исследователи приходят к однозначному выводу: жертва отнюдь не является «пассивным материалом». В той или иной степени она участвует в ситуации конфликта и своими действиями или бездействием также обусловливает его развитие. Т.е. и в первом, и во втором случае жертва оценивается уже как деятельный и действующий субъект.

Это открытие послужило толчком к формированию виктимологии как специальной науки о жертве (главным образом – о жертве преступления). По поводу основных категорий новой научной дисциплины (виктимность, виктимизация) идут ожесточенные споры, но производные термины (виктимное поведение, виктимная ситуация) мало-помалу входят в обыденную речь.

В этот же период философская мысль пытается осмыслить трагедию Жертвы в контексте второй мировой войны (Применительно к виктимологическим теориям, речь идет о проблеме массовой, более того, глобальной виктимизации).

В самом общем значении, жертва – некто, под влиянием обстоятельств, утративший свою собственную сущность и приобретший специфическое страдательное качество. Жертва есть нечто подчиненное – богам, судьбе, обстоятельствам или же другому человеку.

Но если жертва сама по себе есть потеря собственной сущности (частичная или полная, временная или постоянная), то «виктимная» жертва – потеря насильственная. В «виктимной» жертве человек теряет свою сущность принудительно, недобровольно. Или, по крайней мере, неосознанно обменивает собственную сущность на некоторую другую, заданную ему. Эта «потеря» («обмен») происходит не в единичном акте взаимодействия, но вплетена в единую ткань социальной деятельности. Как бы «потеря» ни казалась случайной по отношению к конкретному индивиду, в глобальном смысле она всегда является обусловленной комплексом вполне реальных каузальных связей, и уже поэтому носит характер необходимости.

Процессы виктимизации и реализации виктимности, т.е., перехода от состояния «возможного претерпевания от насилия» к реальности насилия и состоянию «реализованной жертвы» в свете этих размышлений представляются непреодолимыми и от этого еще более пугающими.

Специфическим отражением данной ситуации становится вся «антилогика» постмодерна. Ощущение тотальной виктимизации здесь порождается не только расширением понятия жертвы до глобальных антропологических масштабов, но и проекцией насильственности на любое действие, вкупе с принципиальной нежелательностью какого-либо структурирования (ибо что такое структурирование, как не насилие). Всякий контакт с другим человеком переживается как потенциальная угроза и оборачивается – в юридической действительности – стремительным возрастанием количества судебных исков за «сексуальные домогательства», «эмоциональные травмы», «чрезмерный страх», «страдание» или же «моральный ущерб».

Одновременно возникают претензии на уникальность или даже «эксклюзивность» жертвы. Претензии, которые нельзя считать ни абсолютно безосновательными, ни бесспорными, поскольку речь идет о присвоение права быть признанной жертвой и о признании факта жертвы в качестве основы самоопределения, в т.ч. расового и национального.

Таким образом, конец ХХ в. придал ситуации жертвенности оттенок материальной и политической заинтересованности, которая вполне может стать основанием для вторичной сакрализации жертвы.

Pages:     | 1 |   ...   | 107 | 108 || 110 | 111 |   ...   | 155 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.