WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 32 | 33 || 35 | 36 |   ...   | 42 |

Универсальность духа в истории зависит от того, во-первых, насколько он сам осознал свою универсальность, т.е. поднялся от универсальности в-себе к универсальности для-себя; во-вторых, от его запаса сил и решимости отстаивать и утверждать свой онтологический проект. Дух, в котором универсальность остается лишь в предчувствии, но не на деле, вынужден постулировать свою исключительную уникальность, что позволяет ему оградить свое культурно-историческое пространство-время от влияния иных духов;

для характеристики его пути самый аутентичный образ – это Великая Стена. Дух, познавший свою универсальность, сделавший себя и свои собственные предпосылки предметом рефлексии, ставший универсальным для-себя, начинает тяготиться локальными рамками и предпринимает попытки преодолеть их; его образ – это Мировой Город. Результатом деятельности первого становится национальное государство и (или) национальная религия, второго – универсальное государство и (или) универсальная церковь.

Как западный мир пришел к проекту «глобализация» «В истории цивилизаций, – не без основания отмечает авторитетный французский историк Жак Ле Гофф, – как и в человеческой жизни, детство имеет решающее значение. Оно во многом, если не во всем, предопределяет будущее» [92, с. 137]. Чтобы выяснить, как Запад стал, собственно, Западом, следует принять во внимание его «детский» опыт. Этот последний проходил при колоссальном влиянии античности (греческой и римской культур) и христианской религии. Не копируя прямо существующие образцы, Запад, утверждая себя в мире истории, постоянно соотносит себя с этими традициями.

Во избежание возможных недоразумений следует оговориться, что западную цивилизацию мы не считаем простым продолжением греческой и римской, соглашаясь в этом вопросе с аргументами Н.Я.

Данилевского, О. Шпенглера и др.; «переворачивая» проблему, отметим, что древние греки и римляне не были «европейцами» в современном понимании. Однако история и духовный путь Запада генетически неразрывно связаны с ментальным пространством греческого и римского миров. Последнее обстоятельство заставляет нас отвергнуть крайности «монадной» трактовки «великих культур» Шпенглером; здесь нам более адекватной представляется позиция Тойнби, учитывавшего подобного рода связи и описывавшего «генеалогию» цивилизаций18.

В античности долгое время сосуществуют две традиции, две цивилизации – эллинская и римская, между которыми шли процессы взаимного влияния, но полной ассимиляции не происходило; данное обстоятельство во многом способствовало развертыванию отдельного византийского (римского по названию, греческого по характеру, христианского по идеологии) цивилизационного проекта.

У Рима был свой уникальный онтологический проект, который по-своему был воспринят западными народами. Интересно, что Ле Гофф всю римскую историю рассматривает как историю грандиозного закрытого мира [92, с. 11]. С этим мнением можно согласиться лишь отчасти. Во время республики Рим действительно был достаточно закрытым обществом, куда путь инородцам был «заказан», однако с превращением в мировую империю он уже не мог оставаться таковым, он вынужден инкорпорировать в свою структуру иные народы и иные культуры19, что, конечно, не проходило для него бесследно. Близкой к истине нам представляется позиция Р. Осборна, который писал: «Для Рима как политического образования была свойственно одновременно открытость и закрытость. Доступ к высшим властным позициям строго охранялся, но отличившихся чужаков (не-римлян и не-патрициев) иногда приглашали войти в Нам, правда, трудно согласиться с Тойнби, объединившего Древнюю Грецию и Рим в одно – эллинское – общество. По нашему мнению, несмотря на колоссальное духовное влияние, которая Эллада оказала на победивший ее Рим, у греков и римлян были совершенно разные духовные императивы (онтологические проекты). Мы рассматриваем эллинское (древнегреческое) общество (цивилизацию, культурно-исторический тип) как «материнское» по отношению к римскому, которое в свою очередь становится «материнским» для западного.

В 212 г. выходит эдикт Каракаллы, в соответствии с которым римское гражданство предоставляется всем жителям империи; справедливости ради отметим, что этот акт лишь подводит юридическое основание под процессы ассимиляции, которые начались задолго до него.

сенат, звали на консульское или даже императорское место; римский закон был единообразен и непреклонен, но его принятие открыто обсуждалось и он проводился в жизнь местными властями; римское войско было одновременно стражем и воплощением чужого и далекого государства, но солдаты в него набирались со всех уголков империи» [116, с. 168]. Последнее обстоятельство во многом обусловило закат Западной Римской империи.

После битвы на Каталонских полях, когда «последний римлянин» Аэций остановил в 451 г. гуннские орды Атиллы, римляне крупных побед не одерживали. Империя все более превращалась в «живого мертвеца», а ее судьбу решали уже не римляне. Защитой Рима от варваров занимались другие варвары, которые, в свою очередь, при случае также были не прочь взять себе кусок «римского пирога». Мало кто из современников обратил внимание на событие, которое можно считать последним в собственно римской истории, а именно на смещение Одоакром (вождем герулов, скиров и ругиев) в 476 году западно-римского императора малолетнего Ромула Августула (фактическая власть принадлежала его отцу Флавию Оресту, который в 449-452 годах был, кстати, секретарем Атиллы, а в 475 году сам поднял мятеж против императора Юлия Непота).

Интересно, что инсигнии императоров Запада Одоакр отсылает в Константинополь императору Зенону [92, с. 31]; жест весьма символичный.

Не вдаваясь в подробности всех этих перипетий, отметим конечный результат. В V веке в духовной жизни человечества, топологически привязанной (а духовная жизнь, проходящая в традиционных формах истории, всегда имеет топологическую привязку) к территориям, на которых прежде распространялось идейно-политическое влияние Западной Римской империи, образуется духовно-политический вакуум. При всей военной слабости Рима в эпоху поздней империи, он оставался центрирующим фактором тогдашней «системы международных отношений», поэтому его гибель поставила варваров перед необходимостью создавать какие-то новые формы культурноисторического бытия.

К такому повороту они были явно не готовы; даже «могильщик империи» Одоакр и, особенно, сменивший его Теодорих Великий пытались копировать римские политические и юридические каноны (и номинально признавали верховную власть Константинополя как легитимного преемника Рима). Для варварских племен, положивших начало тому, что позднее предстает как западная цивилизация, античность преимущественно олицетворялась Римской империей, причем не столько в ее военном, политическом, организационном плане, сколько в качестве идеального образца вечности и устойчивости. Здесь достаточно отчетливо читается их амбивалентное отношение к Риму: они его ненавидят и восхищаются им, они разрушают империю, но тоскуют по ней, они презирают римлян, но благоговеют перед государством, которое эти последние создали… Европейская цивилизационная общность формируется значительно позже, приблизительно к IX веку, когда начал преодолеваться кризис «темных веков» и когда в общих чертах стали просматриваться некоторые черты нового, отличного от греческого и римского, иного онтологического проекта. В событийном срезе эта зарождающаяся новая духовная реальность выразилась в деятельности Карла Великого, который не только объединил под своей властью огромную территорию, но и решился короноваться (в 800 г.) в качестве императора, попытавшись провести translatio imperii (в терминологии Тойнби – эвокацию [150, с. 43 сл.]20). Однако уже его внуки вынуждены были разделить империю на три части;

оформивший это юридически Верденский договор 843 года многими историками считается точкой отсчета в формировании современных европейских наций.

Вторая значимая попытка эвокации западными европейцами призрака Римской империи была предпринята германским королем (с 936 г.) из Саксонской династии Оттоном І, который в 962 году объявил себя императором, а собственное королевство – преемником Рима. Хотя сам Оттон І видел в своей империи, как и Карл Великий, лишь империю франков, уже его сын Оттон ІІ (973-983) заменил Эвокацией (лат. evocatio – «призывание») в Риме назывался обряд, заключающийся в обращении к богам враждебного народа с предложением оставить этот народ и перейти на сторону римлян, которые обязуются установить им специальную службу. Английский историк использовал этот термин для обозначения попыток обращения к традициям предшествующих цивилизаций. Если попытка Карла, по мнению Тойнби, потерпела неудачу, то аналогичная попытка византийского императора Льва ІІІ Исавра (ок. 675-741) была более успешная. Для последующих судеб Запада и Византии это имело огромное значение.

титул «императора августа», который носил отец, титулом «императора римлян», а Оттон ІІІ (сын Оттона ІІ) настолько проникся идеей универсализма, что, обосновавшись в 998 г. в Риме, провозгласил восстановление Римской империи (Renovatio Imperii Romanorum), найдя единомышленника в лице папы Сильвестра ІІ. Но в январе 1002 г. Оттон ІІІ умер, а его преемник Генрих ІІ предпочел вернуться к «королевству франков», то есть к империи в границах франкского королевства, как продолжала называться Германия [92, с.

67-70].

Призрак ушедшего в небытие универсального государства окончательно оставляет в покое души потомков разрушивших его варваров, и хотя основанная Оттоном І Священная Римская империя (такое название встречается в официальных грамотах начиная с года) просуществовала до 1806 года, к цивилизационной идентичности европейских народов этот проект уже не имел прямого отношения, будучи сугубо немецким делом, что и нашло в XV веке свое отражение в весьма двусмысленном добавлении к названию империи слов «германской нации» (лат. Sacrum Romanorum Imperium Nationis Germaniae, нем. Heiliges Rmisches Reich Deutscher Nation).

Таким образом, образ универсального государства (Римской империи) не смог стать интегрирующим фактором для европейской цивилизационной общности.

Основой же культурно-исторической идентичности европейцев постепенно (с победой над арианством и длительной христианизацией восточных территорий (пруссы приняли христианство лишь в XIII веке, а литовцы еще позднее – в конце XIV века)) становится христианская вера в ее католическом варианте. В некотором смысле можно сказать, что подлинным преемником «римской идеи» оказываются не политические проекты Карла и Оттонов, а католический проект формирования светской власти на религиозных основаниях, то есть переведение Церкви как института «не от мира сего» в ранг института, организующего «сей мир» в соответствии со своими высшими идеалами.

Рассматривая этот проект как дело преимущественно политическое, Томас Гоббс отмечал, что «… папство представляет собой не что иное, как привидение умершей Римской империи, сидящее в короне на ее гробу. Ибо папство внезапно появилось из развалин этой языческой власти» [46, с. 533]. С оценкой Гоббса можно спорить (есть все основания сомневаться в его объективности и беспристрастности в этом вопросе), но проведенная им параллель достаточно точна. По сути, католическая Церковь на протяжении так называемых Средних веков играла очень важную цивилизационную роль, фактически выступая связующим звеном между миром античным и собственно тем, что позже будет именоваться европейской (а еще позже – западной) цивилизацией. Именно Церковь пыталась заполнить тот вакуум, который образовался в духовной и политической жизни Европы после падения Западной Римской империи; хотя политические амбиции пап далеко не всегда удовлетворялись в полной мере, значение самого папства для формирования европейского культурно-исторического сообщества трудно переоценить.

Цивилизационная роль католицизма находит свое выражение в самоназвании «Христианский мир» (Respublica Christiana, Chretient), принятым новым постримским миром. Христианство – универсальная религия, недвусмысленно это провозглашающая (Мф.

28: 19), поэтому идея «Христианского мира» сама по себе не предполагает разделения по территориальному или этническому признаку. Главный признак принадлежности – исповедание веры, а поскольку веру предполагалось распространить повсеместно, «Христианский мир» в принципе должен включить в себя все народы.

Подобно исламской цивилизации и в отличие от большинства других обществ, цивилизация Запада изначально декларирует свою открытость и универсальность. Христианский универсализм существует в западном сознании как непреложная максима, чем объясняется то, что все подлинно выдающиеся достижения западного духа (в том числе светского, и даже атеистического характера) имеют на себе печать всеобщности и общезначимости.

Впрочем, начиная с Реформации и следующих за ней религиозных войн, вопрос исповедания становится не столько объединяющим, сколько разъединяющим фактором; концепция «Христианского мира», оставаясь значимой как идеал, фактически отходит на второй план. Вместо имманентно присутствующего в идее «Христианского мира» универсализма, западная культурная общность народов принимает топологически локальное, теологически и аксиологически нейтральное имя «Европа». На протяжении XIV-XVII веков концепция «Европы» постепенно вытесняет концепцию «Христианского мира». Как отмечает английский историк Норман Дейвис, определяющее значение имел период в несколько десятилетий до и после 1700 года, когда уже приутихли религиозные конфликты, в которых принимало участие не одно поколение. В это время «... стало неловко напоминать разъединенному сообществу народов об их общей христианской идентичности, а слово “Европа” отвечало потребности найти какое-то нейтральное обозначение» [59, с. 23-24].

Эта топологическая локализация лишь в весьма незначительной степени связана собственно с географией. Но так как Запад обозначил свое место на карте в виде определенной территории («Европа» имеет картографическое соответствие, «Христианский мир» потенциально преодолевает любую, в том числе и географическую локальность), для подтверждения универсалистских императивов, которые не отменились со сменой образа, необходимо было придать именно этой территории сакральную значимость. Нельзя сказать, что европоцентризм возникает только тогда и только вследствие таковой мотивации, но он наполняется уже явно выраженными квазигеографическими аллюзиями (например, у Гегеля [37, с. 147]).

Pages:     | 1 |   ...   | 32 | 33 || 35 | 36 |   ...   | 42 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.