WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 19 | 20 || 22 | 23 |   ...   | 42 |

Священное Писание не раскрывает содержание Божественного замысла, но намекает, что таковой существует, а соответственно дает понять, что в историческом бытии цель также присутствует. В Ветхом Завете эта цель скорее земная, а ожидаемый Мессия – скорее Царь, чем Спаситель, в Новом – скорее небесная, а Мессия – в большей степени Спаситель, нежели Царь. Но следует иметь в виду, что в обеих частях Библии обещанные и ожидаемые события (или, скорее, этапы) стоят «по ту сторону» собственно истории, поскольку они из нее не вытекают как следствия, а происходят благодаря трансцендентному вмешательству, время и обстоятельства которого определяются волей Творца, а не ходом событий. Таким образом, Библия показывает перспективу, но не цель; однако, заявив участие в истории Всемогущего Бога, она открывает простор для соответствующих размышлений и интерпретаций, которые и предпринимаются в рамках христианской теологии и метафизики.

Восприняв эсхатологические представления иудеев, христианство по-своему переработало их историософскую концепцию, придав истории направленность, необходимость и смысл.

Оно утверждает дуалистический характер человеческой истории через персонификацию Зла в образе дьявола. Последний в Ветхом Завете имеет сравнительно небольшое влияние на ход исторических событий на земле. Дьявол Ветхого Завета – это провокатор (Книга Бытия, изгнание из рая), мелкий интриган при Божьем дворе (Книга Иова), но никак не историческая фигура. Христианская же религия рассматривает всемирную историю в контексте исконной борьбы между Богом и дьяволом, Градом Божьим и градом земным (в Новом Завете делается гораздо большее ударение, чем в Ветхом, на факте борьбы); как следствие, происходит коренная переоценка земных событий.

Как известно, европейское Средневековье не выработало единой концепции истории. В рамках парадигмального поля христианского мировоззрения могли сосуществовать схемы Аврелия Августина, Евсевия Кесарийского, св. Иеронима, Беды Достопочтенного, Иоахима Флорского и др. Объединяющим мотивом всех этих схем было убеждение в направленности исторического процесса. Тем не менее, «закон» как в-себе-объективное, безличное начало не входит в когнитивный горизонт мыслителей средневекового христианства, опиравшегося на личностную концепциею Бога; гераклитов безличный Логос гораздо более соответствует современному понятию закона (но не закона истории!), чем Логос Нового Завета.

Неправомерной модернизацией является приписывание древним авторам представлений о законах природы и законах истории.

Дилемма «случайное-необходимое» у современных теоретиков незаметно для них самих заменяется дилеммой «случайноезакономерное» как тождественной оппозицией. Но если мысли о господствующей в природе и обществе необходимости высказывались уже на заре философской и научной мысли, то идея закона – довольно позднее изобретение. И. Пригожин и И. Стенгерс обращали внимание на то, что «… великие законы физики не являются “всего лишь” отражениями реальности, как не являются и “всего лишь” социальными или историческими конструкциями.

Классический идеал объективности… не имеет экстраисторического статуса. Это был дерзновенный и могучий идеал, возникший на почве западной культуры в XVII веке». И далее: «… сама возможность открытия законов природы не могла не вызвать удивления, о чем свидетельствует скептический прием, оказанный в XVIII в.

рационалистами законам Ньютона» [128, с. 248, 252].

Если «законы природы» входят в горизонт европейского сознания в XVII-XVIII веках, то «законы истории» – лишь в XIX веке.

В системе Гегеля еще не было места историческим законам: для него существовали лишь законы природы и законы права [40, с. 57], а процесс развития мирового духа протекает хоть и необходимо, но всебе не закономерно. Мировой дух устанавливает законы тому, что ниже его – природе; установить закон самому духу может лишь более высокая инстанция, которая придала бы законам духа объективность.

Но подобно тому, как для христианина абсурдно звучало бы утверждение, что есть объективные законы, подчиняющие себе Бога, так же для Гегеля недопустима мысль, что есть законы, подчиняющие себе дух. Единственный закон для духа – он сам, но именно потому закона никакого нет, а есть лишь необходимость, с какой абсолютная идея развертывается, познавая свою духовную сущность, приходит к себе, утверждая себя как дух.

Впрочем, обществоведы, давно с завистью глядевшие на успехи естественников, рано или поздно должны были прийти к идее законов, которым подчиняется историческое развитие общества.

Поскольку возможность оперирования законами стала критерием научной объективности и теоретической зрелости, общественные и гуманитарные дисциплины столкнулись с необходимостью подведения своего эпистемологического и логико-методологического каркаса под стандарты более «продвинутых» наук.

Но реализовать этот проект было совсем непросто.

Неповторимость и уникальность исторических событий существенно затрудняют выведение законов истории; сама же идея закона, как она представлена в «эталонных» естественных науках, предполагает повторяемость. Чтобы разрешить проблему, некоторые мыслители шли от событийного микроуровня к универсальным теоретическим обобщениям. Широкое поле для этого предоставляла статистика.

Например, английский историк Г.Т. Бокль, рассуждая о проценте самоубийств, пришел к выводу, что существует некий главный закон, согласно которому в обществе определенное количество людей должны лишить себя жизни, а то, кто именно это совершит, зависит от частных законов, которые в совокупном своем действии подчинены этому главному. Причем, «сила главного закона так непреодолима, что ни привязанность к жизни, ни боязнь того света не в силах умерить его действие» [23, с. 35]. Здесь принципы механистической парадигмы проведены вполне последовательно, ведь если законы истории (или социальные законы) трактовать на манер физических или химических законов, то вполне логично в каждом социальном действии, даже носящем такой частный характер, как упомянутые самоубийства, видеть проявление объективных законов; для ХІХ века, особенно его второй половины, следование естественнонаучным канонам означало вершину объективности.

Как известно, амбициозный проект создания «социальной физики» потерпел неудачу, во всяком случае, результат оказался неадекватным замыслу. В ХХ веке характер дискурса принципиально меняется. Например, Реймон Арон, размышляя о социальных действиях (в том числе и о пресловутых самоубийствах), уже предпочитает говорить более осторожно не о законах (законах истории или социальных законах), а о социологической каузальности, отмечая, что такого рода каузальные связи являются частичными и вероятными, что социальные причины не необходимы, что «… частичный детерминизм регулярно совершается только в отдельной констелляции, которая точно никогда не воспроизводится» [11, с.

411] и т.д.

В таком случае, о чем может идти речь при познании логики истории, и если соответствующие ей законы существуют, то где их искать Статистика в этом деле едва ли поможет, во всяком случае, у нас подход Бокля не вызывает энтузиазма. Законы истории могли бы обнаружиться, если бы в историческом процессе удалось четко отделить случайность от необходимости, т.е. если бы удалось выявить механизм действия чистой необходимости. Как же выйти на этот механизм и что понимается под «случайностью» и «необходимостью» По мнению Гегеля, наличное бытие (Dasein) представляет собой частью явление и лишь частью действительность. Причем явление им трактуется как нечто преходящее, незначительное, как возможное, которое может быть, а может и не быть; действительность же им понимается как то, что существует с необходимостью [41, с. 89-90].

Все бы хорошо, но для определения случайностей нет априорных критериев. Однако здесь, как отмечал Э.В. Ильенков, «… сам исторический процесс развития предмета существенно облегчает задачу теоретика, поскольку постепенно стирает те его случайные, исторически преходящие черты, которые лишь загораживают его необходимо-всеобщие параметры...» [71, с. 299]. Получается, что история лишь стирает случайность и обнаруживает «необходимовсеобщие параметры», а значит, эти последние от нее и не зависят вовсе.

Мы примем иную модель. Подлинно онтологического (внеисторического) основания для различения случайности и необходимости нет. Событие, которое современниками воспринимается как случайное, в контексте дальнейших событий может оказаться существенным и необходимым. Необходимость проявляется в случайностях, но есть события, в которых необходимость лишь проявляется, а есть такие, которые ее создают.

Первый класс событий логично назвать случайными, события второго класса – необходимыми, т.е. действительными в гегелевском смысле. Таким образом, только в исторической ретроспективе исследователь может определить, какое событие случайное, а какое – необходимое.

По нашему мнению, ни в природе, ни в истории нет событий или процессов, которые не могли бы не быть. Образование Солнечной системы, появление жизни на Земле и т.д. – это события, которые могли бы и не быть. В этом смысле они случайны. Но поскольку последующие процессы являются следствием этих событий, то таковые события ретроспективно оказываются необходимыми. То есть, необходимость – это не то, что происходит потому, что не может не произойти, а то, что оказывает заметное влияние на ход последующих процессов и вызывает дальнейшие события, тем самым формируя структуру бытия (в том числе – и бытия как истории).

Причем к категориям «необходимое» и «случайное» нельзя в качестве критерия для различения применять понятие «вероятность», ведь отнюдь не факт, что, например, Большой Взрыв (событие необходимое, ввиду последующих процессов и событий) произошел с бльшей степенью вероятности, чем какое-то частное событие из жизни одного из обитателей Земли. Но категория «вероятность» все же имеет к проблеме исторической необходимости самое прямое отношение.

Развитие сильно неравновесных систем, к числу которых относятся все перешагнувшие первобытную стадию социальные образования, далеко не всегда следует наиболее вероятному сценарию. В узловых событиях потенциально заключено множество альтернатив, а выбор происходит под действием факторов, которые будучи в-себе-случайными, в контексте следующих за ними процессов и событий оказываются объективно необходимыми. При этом, как указывает А.П. Назаретян, «…на протяжении всего периода, доступного ретроспективному обзору, мир последовательно изменялся от более вероятных к менее вероятным процессам и состояниям» [108, с. 179]. Действительно, собирательство и охота «естественнее» земледелия и скотоводства, сельское хозяйство «естественнее» промышленности и т.д. С мнением Назаретяна можно согласиться, но надо помнить, что отмеченная тенденция просматривается лишь при рассмотрении объекта на значительном временнм интервале. Для объектов разной природы мера «значительности» этого интервала не будет совпадать; отличаться она будет и для одного объекта, но на различных этапах его эволюции. Переход от сущего к должному требует времени и соответствующих механизмов, причем на каждом новом этапе вступают в действие иные механизмы и изменяется масштаб времени.

Относительно последнего укажем важную особенность: каждый последующий этап, изменяющий, так сказать, онтологическое устройство мира, занимает гораздо меньше времени, чем предыдущие. Более того, внутри каждого из этих этапов время имеет отчетливую тенденцию к ускорению. Если на заре человеческой истории существенные изменения требовали тысячелетий, затем – столетий, то в настоящее время грандиозные по своему значению изменения происходят в течение жизни одного поколения. Ввиду ускорения социальной эволюции предвидение длительности последующих этапов оказывается практически невозможным, поэтому нам трудно согласиться с мнением П. Тейяра де Шардена, полагающего, что по аналогии с другими живыми пластами конвергенция человечества в «точке Омега» должна осуществиться через несколько миллионов лет [147, с. 156]. Мы вовсе не уверены, что вообще всемирная история движется «к» некоей точке (уже, очевидно, «поставленной», раз Тейяр ее «увидел»), но даже если нечто подобное и произойдет, то уж продолжительность общеэволюционных процессов здесь не будет иметь определяющего значения.

Итак, классические законы предполагают повторяемость и эквивалентность во времени. Ориентация на такой идеал не могла не привести к представлению о детерминистических законах истории.

Все событийное, вероятностное из истории исключалось как случайность: «законы истории» отражают-де инвариантную необходимость (от боклевских самоубийств до марксовых социальных революций). Такой подход себя исчерпал.

Тем не менее, факт усложнения социальных структур дает основание утверждать, что в историческом процессе наличествует необходимость, которая обладает, во-первых, статистическим характером (необходимость социальных процессов проявляется не в отдельных «траекториях», а в рамках социальных «ансамблей»), вовторых, событийностью, означающей уникальность исторических явлений и их конструктивную роль в развитии общества, в-третьих, нестабильностью, а значит – потенциальной возможностью реализации разных векторов развития социальной системы, вчетвертых, необратимостью, то есть, неповторимостью исторических ситуаций и истории в целом.

Как же формализовать эту необходимость и имеет ли она отношение к тому, что можно обозначить как «логика истории» Эта проблема является одной из центральных в философии истории. Ее разрешение требуется как для придания концептуальности теоретическим моделям, так и ввиду предполагаемой возможности их практического использования. Эксплицитно проблема постижения логики истории ставится довольно редко, а обращение к ней и варианты ее решения базируются на авторских допусках, все многообразие которых можно свести к трем основным подходам.

Pages:     | 1 |   ...   | 19 | 20 || 22 | 23 |   ...   | 42 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.