WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 29 | 30 ||

БУШМАКИНА: Да, совершенно верно. Так оно и есть. Вс правильно, потому что вот он – тот привычный нам мир, в котором мы существуем: это окружность (окружный мир). А тут – за пределами окружности – есть что-то, что, как мы предполагаем, вносит в наш мир что-то такое, что делает этот мир структурированным. Что есть некое как бы предчувствие мысли. Т.е. вот этот весь мир (внутри окружности) – он мыслимый (это мыслимое). А вот здесь-то – за пределами окружности – что – Вот как бы Бог, условно говоря. Но этот Бог существует очень интересно, очень странно. Этот Бог существует на уровне пред-мышления. – Т.е. это то, что может стать мышлением, но мышлением еще не стало. И вот это – то, что может стать мышлением, но мышлением еще не стало – является тотальным чувством. Почему Что это за чувство И тут происходит как бы переход. – Если за пределами окружности – тотальное чувство, то здесь – на границе – расположены вещи окаменевшего языка. Они сами (вещи окаменевшего языка) есть не что иное (каждая из них), как выражение тотального чувства. Это как у Юнга. – Архетипы есть, и вот когда мы приближаемся к архетипу, мы столбенеем, условно говоря. Т.е.

наше мышление бессильно справиться с архетипом. На нас нападает столбняк. Так вот вещь – это и есть столбняк.

КАРДИНСКАЯ: Чувство, впавшее в столбняк.

БУШМАКИНА: Совершенно верно. От безразмерности этого чувства. Это столбняк этого безразмерного чувства, которое застывает вот таким способом. Оно может вот так застыть, а может и как-то иначе. И в зависимости от того, как оно застывает, мы как бы знаем, какое чувство застыло.

СЕКЦИЯ 4. НАУЧНЫЕ СООБЩЕНИЯ СОЛОВЕЙ: Кассирер говорит, что первый звук, который произнес примитивный человек, был звуком ужаса от мира, или счастья.

БУШМАКИНА: Совершенно верно! Об этом речь и идет! ШАДРИН: Поэтому, пожалуй, самая известная вещь (поэма) Введенского – Кругом возможно Бог.

БУШМАКИНА: Вот. Это же не моя собственная модель. Это их модель. Я е, собственно, пытаюсь вам показать. – Что мы не об абстракциях говорим, а совершенно верно – у чинарей это есть. Т.е.

Бог – это вот эти тотальные чувства. Но ввиду того, что они тотальны, они непереносимы. И они вызывают ужас. И вот эта непереносимость и фиксируется в вещах. – Вещи предстают как состояния этих чувств.

ШАДРИН: Застывшие состояния.

БУШМАКИНА: Да, застывшие состояния безразмерных тотальных чувств. Одна вещь – это одно чувство, другая вещь – это другое чувство.

КАРДИНСКАЯ: Вещь или имя БУШМАКИНА: Это не имя, потому что это такое как бы умолкание. – Когда, например, под взглядом Василиска каменеют. Вс, что попадает под взгляд Василиска, каменеет. Так вот этим «взглядом Василиска» здесь является это тотальное чувство, которое заставляет этот мир как бы каменеть. И этот момент окаменения мира, остановки этого мира и является основанием для перехода от poesis’а к gnosis’у. Эта остановка чувства и есть переход к мышлению. Но эта схема нам достаточно знакома, собственно говоря. Это точка эпохе у Гуссерля, или точка остановки у Хайдеггера (собственно, вс равно).

Вот о чем идет речь. И чинари пытаются показать этот переход от чувства к мышлению. Они говорят, что мы от чувств должны переходить к мышлению. И это возможно только в том случае, если мы начинаем рассматривать вещи как окаменевшие состояния чувства. Вот, мышление приводит в движение эти вещи (или поэзия). Это тотальное чувство – как раз ввиду его тотальности – оказывается неопределенным и неструктурированным. А вещи – это предъявление глобальности в определенности. Эта невыразимая глобальность определяется в вещи. А дальше – когда в вещи она определяется (потому что вещь конечна) – возникает возможность мышления.

II ВСЕРОССИЙСКАЯ НАУЧНО-ПРАКТИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ «СОЦИАЛЬНАЯ ОНТОЛОГИЯ В СТРУКТУРАХ ТЕОРЕТИЧЕСКОГО ЗНАНИЯ» ШАДРИН: Отсюда еще одна цитата из Введенского (в отношении вот этого тотального чувства): быть может только Бог. Инфинитив «быть» здесь и выражает… ЯРКЕЕВ: Неопределенность.

ШАДРИН: Да. Самое любопытное заключается в том, что неопределенность здесь двояка: как бы сказал Делез, у высказываний «Бог есть» и «Бога нет» один и тот же смысл.

БУШМАКИНА: Да. Это и есть Кант с его антиномией. Собственно, да – чинари идут дальше Канта. В этом отношении, конечно, они идут дальше Канта. Посмотрите, с одной стороны, идет пересечение: в вещи у нас происходит пересечение чувства, слова и самой вещи как данности. У нас происходит скалывание этих уровней. Вот они скололись. И теперь у нас чувство совпало с вещью. Т.е. мы говорим: мир таков, каким мы его видим.

ЯРКЕЕВ: Дан нам в ощущениях.

БУШМАКИНА: Да, дан нам в ощущениях. Он как бы становится материей. Но при этом – когда он у нас стал материей – происходит одновременно осознание того, что он есть, как он есть, в некой отдельности. Отдельности от кого – От нас, от меня. И тогда я начинаю выступать – вот в этом мире – как точка прокола. И бесконечная тотальность через эту точку прокола начинает определяться.

Но в этой точке прокола я тоже представляюсь себе как вещь, потому что другого способа еще нет.

ШАДРИН: Как отсутствующая вещь.

БУШМАКИНА: Да, как отсутствующая вещь, совершенно верно. Или (и чинари применяют, кстати, эту метафору) как два зеркала, поставленные друг перед другом. И эта бесконечность начинает работать.

ШАДРИН: Если привести вот эту цитату (мою любимую) из Бодрийяра целиком, она будет выглядеть следующим образом: «Нас всегда очаровывает то, что своей логикой и своим внутренним совершенством полностью исключает нас, например математическая формула, систематичность параноика, каменная пустыня, какой-нибудь бесполезный предмет или же гладкое и не имеющее отверстий тело, удвоенное и раздвоенное зеркалом, обреченное на извращенное самоудовлетворение» [Бодрийяр Ж. К критике политической экономии знака. М.: Академический проект, 2007. С. 119].

СЕКЦИЯ 4. НАУЧНЫЕ СООБЩЕНИЯ БУШМАКИНА: Совершенно верно. И мы можем дополнить это Шеллингом, который говорит, что нет в природе геометричности.

Геометричность – это то, что мы вносим в природу. И вот это окаменение чувства одновременно есть внесение порядка, внесение структуры. Но эта структура еще должна быть развернута. Она будет разворачиваться из «графоса», из написания, из иероглифа (через различные способы написания). И поэтому здесь, когда первый раз от окаменения мы идем к мышлению (переход), мы идем к порядкам, а после этого происходит обратное. Т.е. мы начинаем эти порядки доводить до предела.

СОЛОВЕЙ: И там возникает это «био-».

БУШМАКИНА: Да-да, до биоплазмы, до плазмы доводим.

КАРДИНСКАЯ: Но плазма – это нечто размягченное, то, из чего может что-то появиться.

БУШМАКИНА: Вс что угодно из этого может появиться. Там вс может появиться, из этого – вс.

КАРДИНСКАЯ: Окаменевшее надо размягчить.

БУШМАКИНА: Да.

КАРДИНСКАЯ: Чтобы из него что-то вылепить.

БУШМАКИНА: Да, вылепить что-то еще, вылепить что-то другое. Это фрагментация, доведенная до состояния плазмы, собственно говоря, до подвижности плазмы. И там пределом вот этого окаменения является абсолютное движение (ничем не ограниченный поток). И теперь снова встает задача, чтобы этот поток начал что-то из себя, или внутри самого себя, производить. Т.е. с одной стороны у нас – то, что делает Шеллинг, когда он берет уже этот поток так, как он есть, и начинает работать с потоком, т.е. (внутри потока) начинает этот поток переопределять. Т.е. он начинает структурировать поток.

Что делают постмодернисты – Они просто скалывают, они колют тотальность на бесконечное множество частей. Т.е. они готовят поток.

ЯРКЕЕВ: Т.е. они его как бы очищают, превращая в плазму БУШМАКИНА: Они превращают тотальность в плазму, да.

Они готовят поток, или эту неопределенность потока. Т.е. у нас есть как бы классическая философия, которая нам что-то предлагает. Есть не-классическая философия, которая нам тоже предлагает вариант. А что делают в этом смысле, т.е. где располагаются чинари II ВСЕРОССИЙСКАЯ НАУЧНО-ПРАКТИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ «СОЦИАЛЬНАЯ ОНТОЛОГИЯ В СТРУКТУРАХ ТЕОРЕТИЧЕСКОГО ЗНАНИЯ» ШАДРИН: Как раз между.

БУШМАКИНА: Вот они как раз и располагаются опять же между.

ШАДРИН: Какая трагическая судьба у всех… И Хармс, и Введенский, и Липавский ушли из жизни – погибли – в 37 лет. Олейников расстрелян в 1937 году, ему было 39. Единственным, кто прожил долгую жизнь, был Друскин. Как много успели сделать люди за такой короткий срок. А самое главное – в какое жуткое время вс это было написано… БУШМАКИНА: Да. Но это и было основным условием перехода вовнутрь, собственно говоря… ШАДРИН: Видимо, так.

БУШМАКИНА: Знаете, меня еще поразил очень интересный момент, связанный с Хармсом. Когда Друскин говорит о чинарях, он говорит о Введенском и о Хармсе: вот есть Введенский, и у него определенная позиция, где он выходит действительно в трансцендентное, и есть Хармс, который идет к жизни.

ШАДРИН: Это связано с тем – извините, я перебью, – что возникает оппозиция бытности и безбытности. Если Введенский, как отмечает Друскин, был безбытен, т.е. писал на табуретке, на чем придется, у него никогда не было письменного стола, то Хармс был бытен, он ценил… КАРДИНСКАЯ: Комфорт… ШАДРИН: Нет, не комфорт, а определенный порядок, чистоту порядка (комфорт – это другое). Отсюда два варианта бессмыслицы: у Введенского – семантическая, у Хармса – ситуационная.

БУШМАКИНА: Два способа, да. Но мне показалось еще интересным здесь у Хармса вот что: он вс записывал. Буквально вс, что с ним происходит, он записывал.

ШАДРИН: И сохранял.

БУШМАКИНА: Да, и сохранял! ШАДРИН: Введенский же, по воспоминаниям Друскина, жил последней написанной им вещью. Как только он утрачивал к ней интерес, он ее кому-то дарил или терял просто-напросто. Поэтому только четверть из написанного и сохранилась.

БУШМАКИНА: Понимаете, это такое трансцендентное, которое живет мигом, где миг – это вечность. Вот вечность, свернутая в СЕКЦИЯ 4. НАУЧНЫЕ СООБЩЕНИЯ миг, в сейчас. – Где, собственно говоря, имеют значение только смыслы (а смысл подвижен), они перетекают. Ну какой смысл закреплять что-то – Да никакого, потому что мысль уже ушла дальше. Ты уже в другом состоянии, ты уже про другое. И то, что после от тебя остается, не имеет большого значения. Следы – они как опавшие листья: их уносит ветром, ну и пусть уносит. Это как бы то возвышенное, которое очищается (от следов времени). И – с другой стороны – Хармс, который строит просто напластования, – напластования времени. Вот у него вс записывается и вс складывается. – Такой архив, – жизнь как архив. Этот архив является подтверждением того, что он просто был, что он жил. И вот Хармс каждый миг своего существования как бы подтверждает, записывает. Т.е. он превращает жизнь в письмо, он вс время трансформирует ее в письмо, которое должно сохраняться. Вот Хармса уже нет, а письмо осталось. И вот это – один способ сохранения субъективности (это такой способ сохранения субъективности). И как сохраняет субъективность Введенский: субъективность Введенского сохраняется в идее. Это тот смысл, который был у него все время как бы в действии, в работе, в мышлении. Мышление же обладает абсолютной проницаемостью. Т.е. архив непроницаем, а смысл проницаем. И поэтому Введенский сохраняется не в записях, а в людях. Т.е. он массу идей развивает, набрасывает, рассказывает. Эти «Разговоры» чинарей – это что, собственно – Способ существования Введенского – в этих разговорах. Его мышление существует в этих разговорах.

СОЛОВЕЙ: Как у Сократа.

БУШМАКИНА: Да, примерно так же. И при этом он пишет не на бумаге, он пишет в сознаниях. И этот способ записи – в сознании другого человека – оказывается ни чуть не хуже. Т.е. он не менее надежен. Люди исчезают, но вс время остается что-то. Т.е. происходит как бы своего рода передача способом заражения, инфекции.

«Инфекция» мышления распространяется, и она как бы заражает людей. И тем самым – через вот эту индуктивность, инфекционность – мысль не просто сохраняется, а вс время еще находится сама в движении. И поэтому (по-моему, об этом Друскин как раз пишет) даже несмотря на то, что все уже забыли, кто это говорил и когда, и не осталось записанных следов, тем не менее сама идея сохраняется, живет и разворачивается во времени.

II ВСЕРОССИЙСКАЯ НАУЧНО-ПРАКТИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ «СОЦИАЛЬНАЯ ОНТОЛОГИЯ В СТРУКТУРАХ ТЕОРЕТИЧЕСКОГО ЗНАНИЯ» ШАДРИН: Вот, чинари-то как раз буквально и «порвали» друг друга на цитаты. Потому что никто не помнит, кто что сказал первым, кто высказал первым какую-то идею. Что касается вот этих двух способов существования… У Шлейермахера есть замечательная мысль по поводу этого: древние писали для уха, мы же пишем для глаза. Вот два способа: либо мы что-то проговариваем, либо вс протоколируем и записываем.

БУШМАКИНА: Вот поэтому у Введенского и получается, что он идет через фрагментацию. Т.е. в записи-то это есть, эти фрагменты в записи возможны, но смысла они никакого не имеют. И поэтому смысл имеет только то, что мы говорим: разговоры, говорение, беседа.

В этих разговорах наша мысль существует, собственно говоря, и существует как-то (т.е. в предъявленности). И другой способ у Хармса, где он начинает складывать что КАРАВАЕВА: Протоколы.

БУШМАКИНА: Протоколы, фрагменты, анекдоты и т.д. Те же анекдоты можно как-то комбинировать, т.е. это какие-то куски, какието фрагменты.

ШАДРИН: Там, собственно, не анекдоты, а анегдоты: «Анегдоты из жизни Пушкина».

БУШМАКИНА: Да, и о Пушкине, в частности. И посмотрите, что происходит у Хармса. Событие: муха села там куда-то на стол… Ну, в повседневной жизни это разве событие – Это не событие. Но, оказывается, его можно сделать событием, как только мы записываем это, – как только мы переводим это в текст. А вот то, как мы записали, может сделать из какой-то деталюшечки, которая незначима, некое произведение искусства. И это говорит о том, насколько мала грань между естественным и искусственным: это всего лишь переход от данности к письму, к языку. И вс. И как только мы переводим это в язык и начинаем работать уже с языком, вся ситуация, которая повседневна, превращается в произведение искусства. Тем самым, видимо, Хармс превращал (и) свою жизнь в произведение искусства, когда переводил вс в текст.

ШАДРИН: Да, Друскин говорит о том, что Введенский как бы не пустил жизнь в искусство. Жизнь – это жизнь, а искусство – это искусство. А у Хармса не было границы между жизнью и искусством.

СЕКЦИЯ 4. НАУЧНЫЕ СООБЩЕНИЯ Поэтому его интересовал театр (его собственный театр). Отсюда же все его трюки, или чудачества (в жизни).

Pages:     | 1 |   ...   | 29 | 30 ||



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.