WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 28 | 29 || 31 |

ШАДРИН: Т.е. это то, что раскрывается в месте размежевания gnosis’а и poesis’а, когда мыслимое и проговариваемое/прописываемое распределяют между собой действие смысла (казалось бы) до полного исчерпания последнего.

БУШМАКИНА: Да! Об этом речь и идет. Когда метафора перестает быть метафорой. Вот она окаменевает в языке и уже воспринимается как нечто данное. Т.е. никто же не задумывается про носик чайника (что это метафора).

ЯРКЕЕВ: Или про «дождь идет».

БУШМАКИНА: Да, или про «дождь идет». Но вс это из poesis’а поступает сюда – в gnosis. Мы начинаем познавать через вот эти окаменевшие метафоры. И другим мир не способен даться нам. – Нам по-другому он не дается просто. Что мы пытаемся делать здесь, т.е. когда на пределе – в gnosis’е – возникает непонимание Вот здесь – на стороне poesis’а – понимание а-логичное, т.е. логика не требуется (мы здесь а-логично понимаем). И вот здесь – в месте размежевания gnosis’а и poesis’а (когда у нас возникает непонимание) – мы начинаем думать, почему мы не понимаем. Но когда мы начинаем думать, мы обнаруживаем, что наше непонимание связано с вот этими окаменевII ВСЕРОССИЙСКАЯ НАУЧНО-ПРАКТИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ «СОЦИАЛЬНАЯ ОНТОЛОГИЯ В СТРУКТУРАХ ТЕОРЕТИЧЕСКОГО ЗНАНИЯ» шими метафорами (сторона poesis’а), которые стали привычными и которые требуется, собственно говоря, разрушить.

КАРДИНСКАЯ: Они в поэзии как бы размягчаются… БУШМАКИНА: Да. Они в поэзии подвижны. Потому что поэзия – это субъективность (по Шеллингу). Поэзия – это лирика, это выражение внутреннего состояния. Т.е. это некая субъективность.

КАРДИНСКАЯ: У Льюиса Кэрролла примерно то же: «Варкалось. Хливкие шорьки // Пырялись по наве, // И хрюкотали зелюки, // Как мюмзики в мове…».

БУШМАКИНА: Да, вот эти вещи языковые. Что-то срабатывает, какие-то метафоры там работают (непонятно, на каком уровне).

КАРДИНСКАЯ: И вс же понятно так… БУШМАКИНА: И вроде как бы вс понятно… ШАДРИН: Нет, у чинарей вс гораздо интереснее, по-моему.

БУШМАКИНА: Да, у чинарей интереснее.

ШАДРИН: Поэтому Введенский говорит о том, что он произвел критику разума, более радикальную, чем Кант.

БУШМАКИНА: Да, согласна абсолютно. Это так и есть. Не помню, у кого из чинарей я это встречала: мысль о том, что необходимо вс приводить к парадоксу. Т.е. надо проявлять парадоксальность языка.

ШАДРИН: Вот у меня здесь набросано в тексте… Жертвуя смыслом, приходится жертвовать тем, с чем он неразрывно связан и во что изначально вписан, – приходится жертвовать словом, или языком.

БУШМАКИНА: Да, но это значит, что мы переходим к новому языку. Вот, от языка яблока и языка иглы мы переходим к языку, где яблоко и игла пересекаются. И получается, что параллельные-то на бесконечности пересекаются. Т.е. вот это пересечение яблока и иглы – это на бесконечности.

КАРДИНСКАЯ: Вот, вопрос про воображаемый мир: а можно ли вообразить вс, что угодно, или есть пределы БУШМАКИНА: Есть пределы. Пределы эти связаны с тем, что, на самом деле, мы можем воображать только из того, что у нас есть.

Мы можем конструировать только из того, что у нас есть. Дело вот в чем: пределы ставятся областью, в какой мы работаем. Область и будет задавать нам эти пределы. Т.е. мы не можем делать что угодно и СЕКЦИЯ 4. НАУЧНЫЕ СООБЩЕНИЯ как угодно. Потому что есть язык той области, в которой мы работаем, и границы этого языка (и там есть способы оперирования с языком).

КАРДИНСКАЯ: Но и само воображение подвергает сомнению эти пределы.

БУШМАКИНА: Да, совершенно верно.

КАРДИНСКАЯ: И может их раздвинуть.

БУШМАКИНА: Совершенно верно. Так и происходит, да.

КАРДИНСКАЯ: Т.е. получается так, что это отношение формы или этих границ к самим себе.

БУШМАКИНА: Да, к самим себе. Причем, понимаете, что это значит, на мой взгляд, когда речь идет о том, что мы протыкаем иглой яблоко – Вот у нас есть философия и есть литература. Это вроде бы две разные области. И там, и там есть свой язык. Что произойдет, если мы будем настаивать на чистой автономии философии и на чистой автономии литературы ЯРКЕЕВ: Окаменение.

БУШМАКИНА: Окаменение! И тут и там язык окаменеет.

ШАДРИН: Вот это еще одна интересная тема, которую поднимают чинари. Это же литературно-философское содружество, или философско-литературное.

БУШМАКИНА: Совершенно верно! ШАДРИН: Т.е. здесь текст литературный и текст философский неким образом пересекаются.

БУШМАКИНА: Совершенно верно! О чем я, собственно, и хочу сказать. Речь идет именно об этом. Т.е. есть философия и есть литература, и вроде бы это соседние миры. Они и разные, и каждая – философия и литература – существует в самой себе, каждая замкнута в самой себе.

ШАДРИН: Как бы автономна… БУШМАКИНА: Да, как бы автономна. Вот они – две эти автономии. Вопрос: они могут пересечься – Да, конечно могут.

КАРДИНСКАЯ: Потому что язык же общий… БУШМАКИНА: Совершенно верно! Но при условии, что мы понимаем, что философия – это язык, а литература-то понимает, что она язык, если литература не берет сво отношение к реальности как действительности. – От чего, собственно, чинари и уберегают литературу.

II ВСЕРОССИЙСКАЯ НАУЧНО-ПРАКТИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ «СОЦИАЛЬНАЯ ОНТОЛОГИЯ В СТРУКТУРАХ ТЕОРЕТИЧЕСКОГО ЗНАНИЯ» КАРДИНСКАЯ: Есть же направление такое… БУШМАКИНА: Да, но чинари как раз и говорят о том, что мы должны отделить слово от непосредственной вещи, от непосредственности мира. И когда мы отделяем, у нас начинается работа просто со словом. И литература должна стремиться именно к этому. И когда она будет к этому стремиться, она необходимо и будет сталкиваться с теми проблемами, которые оказываются философскими. Т.е. с теми проблемами, которые она сама не в состоянии, собственно говоря, решить. Она вынужденно идет на сближение с философией: не потому, что она хочет этого. И когда чинари об этом рассуждают, речь идет о том, что ведь действительно воображение-то свободно. И поэтому мы можем пересечь философию и литературу. При этом мы будем получать что-то такое, чего еще не было. Это будет и для литературы чем-то таким, чего не было в литературе, и для философии будет чем-то таким, чего в философии еще не было. И в результате возникнет что-то третье, которое будет иметь свои границы. Но при этом задача заключается в том, чтобы так их пересекать, чтобы и философия не страдала, т.е. философский язык бы развивался, а не уничтожался, и литературный язык тоже мог бы развиваться. За счет чего – За счет приращения смысла (при пересечении). Я почему, Алексей, тебя вс время отсылаю к Жолковскому. У Жолковского как раз есть такие вещи, которые написаны о пределах литературного метода. Т.е.

что мы можем в литературоведении, а чего мы не можем в литературоведении. Он пишет о том, что литературоведение (в общем) не должно уходить ни в биографический анализ, ни в социологический анализ, ни в исторический анализ произведения. – Оно должно оставаться в своих границах. Потому что литературоведение часто замещается чем-то иным, что, собственно, литературоведением не является. И тем самым он указывает на некоторые границы литературоведения. Т.е., собственно говоря, на то, что литературоведение имеет свои методы и пределы. И при этом он ссылается на Якобсона. И это важно. Вот там, где мы находим эти пределы, мы можем найти возможные точки пересечения с чем-то еще. В частности, с философией.

Я считаю, что чинари – это как раз вот эта попытка найти эту точку, точку пересечения этих соседних миров – философии и литературы. И они находят это. И тогда у нас возникает вопрос: как в этой точке пеСЕКЦИЯ 4. НАУЧНЫЕ СООБЩЕНИЯ ресечения работать Какими методами работать в этой точке пересечения СОЛОВЕЙ: Т.е. чинари экспериментируют.

БУШМАКИНА: Да.

СОЛОВЕЙ: А через Якобсона получается (он ведь тоже автореференциальность задает), что язык пишет сам себя.

БУШМАКИНА: Да, сам себя.

СОЛОВЕЙ: И тогда литература ограничивается границами языка.

БУШМАКИНА: Да.

ШАДРИН: Литература и философия – это понятно. А вот что касается литературоведения, то чинари-то как раз, по-моему, здесь задают абсолютный предел. – Задают предел собственно литературоведению.

ЯРКЕЕВ: Как теории литературы ШАДРИН: Как теории литературы, да. Они буквально показывают, т.е. задают собственными текстами этот предел. Т.е. они, на самом деле, сами себя прокомментировали, и у Введенского комментарий и интерпретация зачастую уже вписаны в сам (авторский) текст.

Они, с одной стороны, прокомментировали каждый сам себя, а с другой –прокомментировали друг друга.

БУШМАКИНА: Вот у меня вопрос: комментарий существует на уровне словаря, т.е. расшифровки лексем Или что это Т.е. я хочу понять, как мне отделить комментарий от интерпретации. Потому что это должны быть разные методы, разные способы.

ШАДРИН: Да, комментарий – это как бы внешний взгляд на текст, а интерпретация – это как бы внутренний, условно говоря.

БУШМАКИНА: Т.е. мне конкретно надо видеть: вот здесь идет комментарий, а вот здесь идет интерпретация.

ЯРКЕЕВ: Нет, тут так не разведешь, мне кажется.

БУШМАКИНА: Нет, это разводимо, это должно быть разводимо, потому что это разные способы.

ЯРКЕЕВ: Нет, через внешнее и внутреннее, я имею в виду.

БУШМАКИНА: А, через внешнее и внутреннее… не знаю. Потому что интерпретация тоже может выглядеть как внешнее.

ЯРКЕЕВ: Конечно, как внешнее, да.

II ВСЕРОССИЙСКАЯ НАУЧНО-ПРАКТИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ «СОЦИАЛЬНАЯ ОНТОЛОГИЯ В СТРУКТУРАХ ТЕОРЕТИЧЕСКОГО ЗНАНИЯ» БУШМАКИНА: Вот поэтому здесь надо четко отделять комментарий от интерпретации. Т.е. понять по формам (или еще как-то иначе). Т.е. надо просто просмотреть весь материал, связанный с понятием комментария.

КАРДИНСКАЯ: В исторической литературе комментарий – это (в классическом понимании) добавление. Допустим, речь идет о каком-то событии: один сказал то-то, другой сказал то-то. И при этом точно приводятся цитаты.

СОЛОВЕЙ: Комментарий – это объяснение происходящего.

КАРДИНСКАЯ: Без осмысления, в общем-то.

СОЛОВЕЙ: Это один способ комментария, а есть еще второй – когда в эту цитату добавляете что-то своими словами, пересказываете нечто по поводу этой цитаты. Т.е. цитата приводится, а дальше она расширяется, и может расширяться, комментироваться до бесконечности.

БУШМАКИНА: А я знаю, как это делается, я поняла. – Есть некая фраза, фраза состоит из слов, каждое слово имеет значение и т.д. Т.е. это расширенный словарь. Комментарий – это словарь.

ШАДРИН: Вот, Введенский как раз и говорит в отношении одной из статей по поводу его творчества, что, на самом деле, это статья бессмысленна, а не те тексты, о которых она написана. Вот эта жутьто (непонимания) как раз и возникает, когда смешиваются комментарий и интерпретация в литературоведческом дискурсе, в частности, по поводу текстов Введенского.

БУШМАКИНА: Он вынуждает их смешивать.

ШАДРИН: Когда, например, пытаются привязать Введенского к Ницше. Ну, понятно, что Введенский говорит, что он произвел критику разума, более радикальную, чем Кант. Понятно при этом, что Введенский Канта не читал. Введенский закончил гимназию с несданным экзаменом по русской литературе. Какой там Кант, какой там Ницше! А вот эта статья (современная литературоведческая) – действительно бессмыслица абсолютная.

БУШМАКИНА: Ирина Александровна (Караваева), ты что-то хотела сказать КАРАВАЕВА: На протяжении нашей беседы у меня возникла модель, и она вс время воспроизводится. Т.е. вы комментируете, а она у меня вс время срабатывает. Я хочу вам ее показать. Есть такая СЕКЦИЯ 4. НАУЧНЫЕ СООБЩЕНИЯ вещь, которую все знают. Я имею в виду абсолют. Так вот этот абсолют – это и есть вот эта деконструкция смысла, или чистая абсолютная структура. Она не в воздухе болтается – она находится в субстрате языка.

БУШМАКИНА: Согласна, да.

КАРАВАЕВА: Т.е. вот за ним – языком, или субстратом языка – нечто существует. Ну, мы уже вс сказали как бы про это. И вот есть некий абсолют, он конструирован, он субъективен. Субъект находится внутри абсолюта, а дальше происходит следующее. Т.е. я хочу привязать это к неэвклидовой геометрии (к тому, что я знаю). И чтобы неэвклидова геометрия сработала, нужна метрика. Т.е. если мы не введем сюда метрику, то будем иметь круг. Как только мы вводим метрику, мы не достигаем абсолюта по определению. Т.е. движение к абсолюту становится невозможным. Как процесс – он существует, но его достижение невозможно. Так вот, в чем как бы вся прелесть, на мой взгляд, – в том, что это движение и есть поиск смысла. И тогда этот деконструированный смысл позволяет возникать другим смыслам, т.е.

интерпретациям. И это повод к мышлению. Мы говорили о тождестве бытия и мышления. Здесь на границе мы имеем небытие, но это повод к мышлению.

БУШМАКИНА: Да.

КАРАВАЕВА: Т.е. это не небытие и не есть тождество с немышлением, а есть повод к мышлению. А дальше мы берем и меняем метрику. Как только мы меняем метрику, меняется вс.

БУШМАКИНА: Да.

КАРДИНСКАЯ: Я хочу уточнить: меняем метрику, т.е. систему координат КАРАВАЕВА: Не совсем так. Скажем, ты не можешь пройти до горизонта, ты его не достигаешь. Вот это движение по окружности – это и есть метрика. Я хочу сказать, что здесь метрика есть субъективность, или метод.

БУШМАКИНА: Или метод, да.

КАРАВАЕВА: Мы берем другой метод и получаем другой мир.

БУШМАКИНА: Совершенно верно, да. Надо понять, что это способ задуматься. Нас надо вынудить задуматься.

КАРАВАЕВА: А почему нас вынуждают – А потому что мы вс время сталкиваемся вот с этой бессмыслицей. Мы с ней сталкиваII ВСЕРОССИЙСКАЯ НАУЧНО-ПРАКТИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ «СОЦИАЛЬНАЯ ОНТОЛОГИЯ В СТРУКТУРАХ ТЕОРЕТИЧЕСКОГО ЗНАНИЯ» емся и мы ищем ходы. – Мы начинаем этот текст разбирать, собирать, комментировать.

ШАДРИН: Вот эта цитата из Малевича: если религия познала бога, познала нуль; если наука познала природу, познала нуль; если искусство познало гармонию, ритм, красоту, познало нуль; если ктолибо познал абсолют, познал нуль. Т.е.: горит бессмыслицы звезда // она одна без дна… КАРАВАЕВА: Т.е. мы можем нарисовать одну картинку, а можем и другую, – и в результате получим другую неэвклидову модель.

И меняя метрику, мы получаем другое пространство.

Pages:     | 1 |   ...   | 28 | 29 || 31 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.