WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 26 | 27 || 29 | 30 |   ...   | 31 |

КАРДИНСКАЯ: Т.е. бессмыслица – это прием ШАДРИН: Это такой «прием», где само письмо оказывается точкой расхождения gnosis’а и poesis’а. Опять же: по какой причине II ВСЕРОССИЙСКАЯ НАУЧНО-ПРАКТИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ «СОЦИАЛЬНАЯ ОНТОЛОГИЯ В СТРУКТУРАХ ТЕОРЕТИЧЕСКОГО ЗНАНИЯ» невозможно писать действительно осмысленный текст – Возникает прямая отсылка к Делезу (в отношении смысла). Смысл сохраняет собственное присутствие лишь в силу присущей ему неопределенности, или нейтральности. Но нейтральность смысла одновременно указывает на его сверх-бытийность. – Вот эта «звезда бессмыслицы» (в ее сверх-бытийности)… Т.е. смысл, по Делезу, световодозвуконепроницаем, он ни активен, ни пассивен, бесполезен и т.д. Но если мы сопоставим эти определения с текстами Введенского, в частности, то получим полное тождество смысла и бессмыслицы. – Эти тексты так же световодозвуконепроницаемы. Что касается литературоведческих попыток анализа этих текстов, то по Хармсу интересные работы есть, в случае же Введенского – почти ничего. И здесь мы можем обратиться к Ф. Шлейермахеру, как основоположнику современной филологической герменевтики, и его ключевым понятиям. Истолкование текста, по Шлейермахеру, как бы движется в двух противоположных направлениях. С одной стороны, это грамматическая ветвь, с дугой стороны – психологическая. Т.е. для того чтобы понять тот или иной текст, мы должны двигаться одновременно в двух направлениях. Но как отмечает сам Шлейермахер, обе эти ветви расходятся в бесконечность. Поскольку в одном случае (грамматическая ветвь) мы должны обладать абсолютным знанием языка, а в другом (психологическая ветвь) – полным знанием человека. Но и опять же, как замечает сам Шлейермахер, как только мы пытаемся истолковать тот или иной текст, опираясь, или ссылаясь, на какие-то факты в биографии автора, мы тут же пускаемся в погоню за анекдотами. Ну, все мы знаем анекдоты (анеГдоты) Хармса о Пушкине и т.д. Причем сверхзадачей здесь оказывается такое понимание смысла текста, которое превосходило бы авторское, что также невозможно (в принципе). Т.е. с одной стороны у нас как бы будет комментарий (психологическая ветвь), а с другой (грамматическая ветвь) – интерпретация. Но если мы берем тексты чинарей, и в частности, тексты того же Введенского, то обе эти ветви просто-напросто нивелируются, или перечеркиваются. Поскольку никакой комментарий здесь ровным счетом ничего не добавляет к тексту (не может добавить). Что касается абсолютного знания языка, то Введенский проделывает с языком такое, что надобность в абсолютном знании языка тоже отпадает. Т.е. что остается – Остается сам текст, который мы можем (калькируя известный термин Жижека) СЕКЦИЯ 4. НАУЧНЫЕ СООБЩЕНИЯ определить либо как «предположительно бессмысленный», либо как «предположительно осмысленный».

БУШМАКИНА: Но текст по определению не может быть бессмысленным, – по определению текста.

ШАДРИН: Вот об этом чуть позже… Т.е. у нас два варианта.

Если мы берем традиционную ветвь – традиционную не только для Ф. Шлейермахера, но и для М. Хайдеггера и Г.-Г. Гадамера, – то получаем следующее. Здесь возникает тождество текста и интерпретации, что возможно лишь благодаря утверждению презумпции смысла.

Т.е. текст как целое является таковым лишь в той мере, в какой мы утверждаем, что он обладает неким смыслом. У Хайдеггера в этой связи возникает понятие пред-понимания, у Гадамера, соответственно, – понятие пред-рассудка. Т.е. мы утверждаем либо презумпцию присутствия смысла, либо презумпцию его отсутствия. Вот здесь как раз у Введенского и у чинарей в целом возникает понятие непонимания. Как говорит Друскин, Введенский сказал бы: цель заключается в том, чтобы не понять непонятное как непонятное. И, собственно, сами его тексты и выражают вот это вот непонимание непонятного как непонятного.

БУШМАКИНА: Т.е. если в герменевтике утверждается круг понимания, то здесь – круг непонимания.

ШАДРИН: Да! Круг непонимания.

БУШМАКИНА: Тогда там – круг бытия, а тут что – круг небытия Что тут будет ШАДРИН: Это не будет круг небытия, поскольку здесь, на мой взгляд, вс, что происходит, происходит между «действительно бессмысленным» письмом и письмом «действительно осмысленным».

Т.е. непонимание здесь является способом. Возникает вопрос: это способ чего Вот опять же, это тождество А не-А. – В случае непонимания, или в случае действительной бессмыслицы, собственно «бессмыслица» оказывается предельным именем смысла.

БУШМАКИНА: Это понятно, да. Значит, смысл у нас располагается между пониманием и непониманием. При этом здесь у нас понимание идет всегда в точке тождества бытия и мышления, а с противоположной стороны возникает тождество не-бытия и не-мышления (причем здесь не-мышление – не обязательно немыслимое). Т.е. у нас смысл как бы располагается между. И тогда получается так: смысл у II ВСЕРОССИЙСКАЯ НАУЧНО-ПРАКТИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ «СОЦИАЛЬНАЯ ОНТОЛОГИЯ В СТРУКТУРАХ ТЕОРЕТИЧЕСКОГО ЗНАНИЯ» нас процессуален. Если бы мы ограничивались только вот этой линией (бытие мышление), у нас вообще познания бы не было, потому что бытие и мышление здесь совпадают. Разрыва между ними нет, – они тождественны. Тогда не нужно никакого усилия понимания, потому что понимание должно от нас требовать усилия. Но здесь никакого усилия нет, – ничто не сопротивляется. С этой стороны (небытие не-мышление) у нас тоже никакого усилия нет: они – немышление и не-бытие – тоже совпадают. Пожалуйста: состояние нирваны, например… Все хорошо, все отлично, все совпало… где небытие и не-мышление, собственно, одно и то же. Но если мне не изменяет память, чинари где-то говорят о том, что повседневность, повседневное существование связано с не-мышлением.

ШАДРИН: Автоматизм существования… БУШМАКИНА: Да. Т.е. там язык есть, но этот язык не требует вообще никаких смыслов и никакого мышления. Там все есть так, как оно есть. И в этом смысле вс есть язык. Но тогда любая вещь есть слово. Но это такое слово, которое не отделено от самой вещи, потому что сама вещь и есть это слово. Т.е. буквально в своем существовании вещь словесна. И она всегда высказывает только одно, т.е. саму себя. Здесь вещь представляет саму себя, и в предоставлении самой себя она саму себя всю выказывая показывает и сказывает.

КАРДИНСКАЯ: Т.е. язык-объект БУШМАКИНА: Но не язык-объект в смысле Ф. де Соссюра. А это вот вс, что есть, это окаменевший язык, где вс высказано. И высказано так, что больше ничто высказаться не может.

РОГОЗИНА: Т.е. у всего есть свое имя БУШМАКИНА: Это даже не имя… Это вот это присутствие, которое высказано и выказано вс.

СОЛОВЕЙ: Высказанное полностью, сказанное – это и есть вещи. Т.е. мы живем именно в словах как в вещах, и в вещах – как в словах.

БУШМАКИНА: Да. Т.е. это вс, что нас окружает. Мы говорим просто о прямой фактичности, где не обязательно, что вещь имеет имя. Здесь речи не идет о соотношении вещи и имени. А речь идет только о том, что сама вещь есть так, как она есть, и в том, как она есть, она саму себя всю выказывает. И предъявляя себя так, вещь оказывается как бы тем полым словом, которое говорит вс сразу. Т.е. оно СЕКЦИЯ 4. НАУЧНЫЕ СООБЩЕНИЯ говорит эту вещь (как бы) и является словом: вещь как слово. И, соответственно, у нас получается так, что вот это слово – это, собственно, абрис вещи, условно говоря, ее очертание. Это ее «графос», или письмо. Это слово, которое одновременно есть письмо. Это слово без речи.

Вот поэтому там (у чинарей) говорится о шумах и прочем… ЯРКЕЕВ: Письмо вещами как бы… БУШМАКИНА: Да. И поэтому каждая вещь – это еще и знак (сама являет собою знак). Никакого другого знака она как бы не требует: она сама есть этот выраженный знак. И соответственно этот «графос» и есть иероглиф. Это тот иероглиф, который себя вот так предъявляет, но он в себе не содержит ничего, кроме самого себя, т.е.

ни к чему не отсылает: он сам в себе. Т.е. его написание есть существование вот этой вещи, начертание этой вещи как она есть, как она присутствует – без всякой отсылки к чему бы то ни было. И так каждая вещь есть вот эта сама к себе отсылающая вещь. Почему, собственно, получается уход от слова к иероглифу – Потому что иероглиф отсылает только к самому себе. Т.е. здесь вещь, как вещь, есть вот этот иероглиф. И поскольку здесь он отсылает только к самому себе, он как бы замкнут.

ШАДРИН: Т.е. здесь прослеживается мысль Бодрийяра о том, что нас всегда очаровывает то, что своей логикой и своим внутренним совершенством полностью исключает нас.

БУШМАКИНА: Да, совершенно верно. И поэтому эта замкнутость говорит о том, что в иероглифе может быть вс, но в равной степени в нем может не быть ничего. Таким образом, из этой замкнутости выводятся два следствия. Т.е. эта замкнутость указывает на то, что любая вещь – ввиду ее самодостаточности – может быть обозначена как мир. И поэтому этих миров много.

ШАДРИН: Иероглиф как предел символизации… БУШМАКИНА: Да, конечно. Здесь все время, на самом деле, речь идет о пределах. Но главное заключается в том, что, как мне кажется, чинари пытаются нащупать вот эту грань перехода к языку – понять, как, собственно говоря, появляется язык. Т.е. у них как бы получается говорение до-языковое или пост-языковое, когда языка еще нет или его уже нет. Т.е. они пытаются прощупать, каким образом язык существует на собственном пределе. И вот возникает понятие этого мира, и этих миров много… II ВСЕРОССИЙСКАЯ НАУЧНО-ПРАКТИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ «СОЦИАЛЬНАЯ ОНТОЛОГИЯ В СТРУКТУРАХ ТЕОРЕТИЧЕСКОГО ЗНАНИЯ» ШАДРИН: Бесконечное множество… БУШМАКИНА: Да, бесконечное множество. Они потому и миры, что друг с другом не связаны. Т.е. это такое условие, что мир – это то, что не связано ни с чем другим. Т.е. вс, что есть, как оно есть в своей самодостаточности, не требует связи ни с чем другим. Т.е.

здесь утверждается принцип бессвязности. Бессвязность – это условие существования этих миров.

ШАДРИН: Бессвязность она же как бы бессмыслица… БУШМАКИНА: Бессмыслицу, мне кажется, чинари проверяют разными способами. Они рвут связи… ШАДРИН: Т.е. «бессмыслица» Хармса и «бессмыслица» Введенского – это две разные бессмыслицы… БУШМАКИНА: Это разные способы организации бессмыслицы, разные способы ее проявления.

КАРАВАЕВА: И разные миры… БУШМАКИНА: Да, и разные миры! ШАДРИН: Но соседние! БУШМАКИНА: Да. Вопрос в том – поскольку каждая из этих вещей составляет свой мир, – какой это мир: полный или пустой ШАДРИН: Т.е. это опять же как бы пределы символизации субъективности… БУШМАКИНА: Да, потому что здесь речь все время идет, на самом деле, об играх мышления, или об играх субъективности. Мир как пустой – это, собственно, вещь-как-она-есть, взятая относительно самой себя без всякого представления о том, существует ли какойлибо принцип ее существования, или организации.

ШАДРИН: Т.е. это как бы «вещь-в-себе»… БУШМАКИНА: Да, это то, как вещь есть.

КАРДИНСКАЯ: Сама по себе… БУШМАКИНА: Да, сама по себе. Пожалуй, что так. Т.е. здесь не идет речи о какой-то, условно говоря, жизни вещи, – это как бы безжизненная вещь. А могут быть еще как бы живые вещи. Пустые – безжизненные вещи – это вещи-как-они-есть, и они представляют собой не что иное как некий окаменевший язык. Но это такой язык, который утратил все значения. Либо у этой вещи есть только одно значение – никакого другого значения она не имеет. Т.е. это полная неподвижность (этого значения). Эта вещь пуста в том смысле, что она СЕКЦИЯ 4. НАУЧНЫЕ СООБЩЕНИЯ выказывает себя всю. И вс ее выказывание строится по ее абрису, по поверхности, а внутри она ничего не содержит.

КАРДИНСКАЯ: Плоская вещь… БУШМАКИНА: Она не плоская, она может быть внутри и глубокая, но дело все в том, что она пустая.

ШАДРИН: Это связано с ее (не)четко определенным значением… БУШМАКИНА: Да, но все это значение выражено «графосом».

Т.е. больше там ничего нет. Это как бы чистый знак, условно скажем.

– Чистый знак, который есть только знак, или иероглиф. Вот он написан, и вс. Не надо требовать от него чего-то еще. Вот он есть так, как он есть. И в этом отношении то, как мы существуем среди множества вещей, которые для нас привычны, – это и есть существование в окаменевшем языке. Эти вещи как бы к нам не обращаются, они от нас ничего не требуют. Но и мы их воспринимаем как данность. И отсюда получается так, что эти вещи не говорят.

СОЛОВЕЙ: Напоминает монаду Лейбница.

БУШМАКИНА: Да, это скорее монада Лейбница. Но все дело в том, что даже если эта монада и издает какой-то звук, этот звук никому не понятен. Т.е. даже если мы его слышим, это звук ни для кого ничего не значит. Он значим только для самой вещи, но и для самой вещи – это единственный звук, на котором она что-то говорит. Это единственный звук, который она может издать. И поэтому множество вещей может быть понято как какофония звуков. Эти звуки агармоничны, они не согласованы, не связаны. И поэтому они все как бы звучат, но это звучание не есть речь. Это, условно скажем так, пустая речь, потому что эти звуки бессмысленны. Ну, это вс равно что если бы мы взяли и написали ноту. Понятно, что она может звучать. Но так и каждая вещь звучит, но что значит этот звук ЯРКЕЕВ: Да ничего, ровным счетом… БУШМАКИНА: Звук – и звук… И поэтому даже когда этот мир вот этого окаменевшего языка с пустой речью как бы оживет, т.е. мы его зададим во времени (тут-то понятно, что вечность), появится просто поток бессвязных звуков, шорохов, всего, чего угодно. У Ж. Лакана, помните, случай судьи Шрдера Который воспринимал свое тело через отверстия, через которые всегда что-то втекает, вытекает и прочее. Т.е. это как бы неопределенный поток, и возникают меII ВСЕРОССИЙСКАЯ НАУЧНО-ПРАКТИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ «СОЦИАЛЬНАЯ ОНТОЛОГИЯ В СТРУКТУРАХ ТЕОРЕТИЧЕСКОГО ЗНАНИЯ» тафоры: жижа, грязь, хлюпающее, чавкающее и т.д. Но это то, что, собственно говоря, представляет собой нижний уровень жизни, это плазма.

КАРДИНСКАЯ: Некая неорганизованность… БУШМАКИНА: Она неопределенная. Это то, что можно чем-то как бы назвать, но само это название, именование еще ничего там не определяет. – Бесструктурность, чистая бесструктурность.

ШАДРИН: По-моему, это необязательно хлюпанье и чавканье.

– Чистый поток звуков, если мы возьмем самые ранние тексты чинарей… БУШМАКИНА: Ну да, и это тоже. Но они пишут и об этом хлюпанье, чавканье и прочем. Вот это то, что как бы пузырится, бурлит, процессы какие-то происходят. Но что это, к чему это Т.е. здесь нет ни цели, ни направления. – Здесь нет ничего, есть просто как бы вот это сплошное кишение. Это то, о чем чинари говорят как о биоплазме. Так вот, если мы зададим сюда, добавим к этому окаменевшему языку время, то это и превратится вот в этот нижний уровень организации жизни, т.е. того, что мы называем жизнью: биоплазма. Но эта биоплазма еще не жизнь, но она уже и не окаменевшее, не мертвое.

Pages:     | 1 |   ...   | 26 | 27 || 29 | 30 |   ...   | 31 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.