WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 19 | 20 || 22 | 23 |   ...   | 31 |

СОЦИАЛЬНОСТЬ В КОММУНИКАТИВНОМ ПРОСТРАНСТВЕ _ вотной жизнедеятельности отличает именно то, что первая всегда опосредована идельно-смысловыми моделями и коммуникативными процессами. Тем самым, изначальная коммуникативно-смысловая «нагруженность» практики может служить едва ли не наилучшим критерием отличия «человечности» от «животности», а значит, никоим образом не может быть элиминирована.

Неэлиминируемая, сущностная коммуникативность человеческой практики заставляет исследовать предположение о наличии у последней определенной «текстообразной» структуры, делающей практику средством и формой трансляции смыслов.

Действительно, как отмечал С.А.Васильев, «провести четкую границу между двумя сферами человеческого мира – текстов и не-текстов – очень не просто… В принципе вс может быть (и бывает) текстом – одежда, пища, поведение, устройство и интерьер жилища, – когда эти вещи, помимо своего прямого назначения, начинают выполнять еще и знаковую функцию, становятся носителями некоторого сообщения, адресованного другим людям, способным его воспринять» [1.С.81]. Но если отдельные продукты человеческой деятельности и отдельно взятые поступки лишь могут выполнять текстовую (знаковую) функцию в определенных ситуациях, то целостная практика человека выполняет таковую всегда, поскольку, во-первых, межличностно ориентирована (т.е. человек любым своим действием всегда кому-то что-то демонстрирует, доказывает, провоцирует и т.д.), а во-вторых, каждое практическое действие всегда втягивает в свою орбиту целый комплекс вышеперечисленных знаковых элементов.

С точки же зрения «текстообразной» «микроструктуры» практических действий следует отметить важнейшую из них.

Она относится к элементарному завершенному действию, которое всегда может быть прочитано по модели языкового предложения. Действительно, в любом практическом завершенном действии всегда есть субъект, который его выполняет и предметность, с которой он работает. Первый соответствует подлежащему, вторая, как правило, – дополнению с его определениями. Если субъект активно довлеет над предметом практического преобразования, то его действия соответствуют сказуемому, выраженному глаголом в активной форме, а если наоборот, – то в пассивной. Предлогам соответствуют элементарные взаимные конфигурации субъекта, предметов и способов деятельности. Их I ВСЕРОССИЙСКАЯ НАУЧНО-ПРАКТИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ «СОЦИАЛЬНАЯ ОНТОЛОГИЯ В СТРУКТУРАХ ТЕОРЕТИЧЕСКОГО ЗНАНИЯ» _ специфические характеристики соответствуют определениям и обстоятельствам. Естественно, исторически имело место обратное соответствие, – т.е. языковые структуры формировались по схемам практических актов, что давно показано лингвистами (А.Н. Мещанинов и др.) Однако в данном случае важно отметить сохраняющуюся структурную изоморфность, благодаря которой практические действия могут интерпретироваться в качестве своего рода «наглядных эквивалентов» речевых актов. Исходя из этого, в современной семиотике используются понятия двух – вербального и визуального – коммуникативных кодов, вступающих между собой в разнообразные взаимодействия.

В качестве характернейшего примера таких взаимодействий, имеющего парадигмальный характер для европейской и мировой культуры, В.М. Мейзерский приводит библейское, в частности, евангельское повествование. «Здесь, – отмечает он, – интерферируются два коммуникативных кода: вербальный, представленный произносимыми Христом параболами, и визуальный, представленный его деяниями… Со своей стороны, вербальные параболы образуют означающие, которые не могут интерпретироваться в непосредственном контексте, так как их означаемые расположены в будущем и представляют собой спиритуальные референты: «Когда же воскрес Он из мертвых, то ученики Его вспомнили, что Он говорил это, и поверили Писанию и слову, которое сказал Иисус» (Ин. 2, 22). Между пророчествами и их перформацией располагается семиотическое пространство, в котором интерферируют вербальные означающие и визуальные означаемые» [3.С.202-203]. В свою очередь, тексты, в которых все это было записано, затем становятся символическими прообразами индивидуальной жизни христианина. Подлинное «истолкование» такого текста может быть только деятельностным воспроизведением смыслов, в нем заложенных: при отсутствии такового никакая даже самая изощренная экзегеза не сможет сделать его понятным для неверующего. ««Истолковать» подобный текст – отнюдь не означает поставить ему в соответствие какой-то иной, с теми же смыслами, но иными, более понятными адресату знаками (словами, фразами, примерами, иллюстрациями и т.п.). Именно для такого текста адекватным истолкованием будет побуждение адресата к поступку (в том смысле, который придал этому слову М.М.Бахтин)» [5.С.145].

Естественно, определенные «попутные» объяснения своим действиям сам человек, пытающийся жить в соответствии с нормаСЕКЦИЯ 2.

СОЦИАЛЬНОСТЬ В КОММУНИКАТИВНОМ ПРОСТРАНСТВЕ _ ми, определяемыми сакральным текстом, всегда способен дать, однако они опять-таки понятны и значимы только в меру его деятельностного опыта их «интерпретации». Пример евангельского текста нами выбран как наиболее показательный для модели, имеющей, по-видимому, универсальный характер. Эта модель состоит в обязательном наличии взаимных интерпретативных отношений между двумя указанными кодами – вербальным и визуальным, последний из которых более обобщенно и точнее следовало бы назвать деятельностным или практическим. В ситуациях сильной деформации, а тем более разрыва этих отношений каждый из кодов может некоторое время существовать в, так сказать, автономном, самовоспроизводящемся режиме, однако в конечном счете обречен на разрушение. Тем самым, можно говорить не только о коммуникативнодиалогическом содержании практики, но и неком особом «диалоге» практики и слова (общения) как необходимом условии существования обоих. Указанная модель относится уже в равной степени и к микро- и к макроструктуре практики и коммуникации.

Помимо не, «текстообразной» макроструктуре практики присуща также своя определенная модель, более непосредственно регулирующая режим практических действий по их основной коммуникативно-диалогической интенции. На наш взгляд, в порядке рабочей гипотезы можно утверждать наличие по крайней мере четырех типов практических действий, отличающихся друг от друга по своей основной интенции. Первый из них можно определить как репродуктивный, т.е. связанный с простым формированием и социализацией индивида. Второй, соответственно, может быть определен как креативный, т.е.

связанный с появлением таких результатов и форм деятельности, которые не вполне соответствуют существующим образцам и заметно обогащают их в позитивном направлении. Третий, наоборот, определим как деструктивный, т.е. приводящий к утрате навыков и уже имеющихся результатов деятельности.

Наконец, четвертый из типов можно назвать провокативным, и он является коммуникативно-диалогическим par exellence, поскольку сознательно или бессознательно ориентирован не столько на свои объективные результаты (как три предыдущих), а в первую очередь на субъективную реакцию окружающих или кого-то из них конкретно. Однако, и три других типа, как уже отмечалось, всегда неизбежно межсубъектно ориентированы, I ВСЕРОССИЙСКАЯ НАУЧНО-ПРАКТИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ «СОЦИАЛЬНАЯ ОНТОЛОГИЯ В СТРУКТУРАХ ТЕОРЕТИЧЕСКОГО ЗНАНИЯ» _ хотя эта ориентированность остается «упакованной» в их объективно-орудийную форму протекания. Поскольку практика как таковая изначально имеет коммуникативную, субъектсубъектную диалогическую структуру, поскольку всякое действие всегда представляет собой деятельностно-смысловой ответ на определенный «вызов» или «запрос» со стороны других людей и общества в целом. И именно поэтому практика способна «отчуждать» от себя сферу диалогического общения как относительно автономную, развивающуюся по собственным специфическим законам.

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ 1. Васильев С.А. Синтез смысла при создании и понимании текста. К.:

Наукова думка, 1988.

2. Каган М.С. Мир общения: Проблема межсубъектных отношений.

М.: Политиздат, 1988.

3. Крымский С.Б., Парахонский Б.А., Мейзерский В.М. Эпистемология культуры: Введение в обобщенную теорию познания. К.: Наукова думка, 1993.

4. Мегрелидзе К.М. Основные проблемы социологии мышления.

Тбилиси: Мецниереба, 1973.

5. Мусхелишвили Н.Л., Шабуров Н.В., Шрейдер Ю.А. О символичности проповеди // Человек. 1991. № 4. С.169-147.

А.В. Яркеев Удмуртский государственный университет ИНТЕРПАССИВНОСТЬ СОЦИАЛЬНОГО ЗАКОНА Субъект как «подданный» в юридическом смысле слова конституируется тем, что подлежит (является «подлежащим») ведению социального закона. Сущностным атрибутом субъекта здесь выступает его дееспособность и личная ответственность, то есть, иными словами, «активность». Пространство социального закона тогда задается как пространство интерактивности социальных субъектов.

Однако на более фундаментальном уровне данная интерактивность предопределяется тем, что С. Жижек предложил называть «интерпассивностью», исходя из которой вышеуказанная активность субъекта является иллюзорной активностью:

«вы думаете, что вы активны, тогда как ваша истинная позиция, будучи воплощенной в фетише, является пассивной» [2.C.28].

СЕКЦИЯ 2.

СОЦИАЛЬНОСТЬ В КОММУНИКАТИВНОМ ПРОСТРАНСТВЕ _ Интерпассивность обеспечивает элементарный уровень, необходимый минимум субъективности: для того, чтобы быть активным субъектом, я должен освободиться от инертной пассивности и перенести ее на другого. Положение, которое конституирует субъективность, формулируется вовсе не как «я – автономная личность, которая что-то делает», а следующим образом: «когда другой делает что-то вместо меня, я сам делаю это посредством него». «Если интерактивность предполагает отношение между «Я» и «Другим» в структурах диалога, где вопрос всегда предшествует ответу, то интерпассивность возникает там и тогда, когда ответ существует «до» вопроса, и сам вопрос всегда уже инспирирован предположительно существующим ответом» [1.C.9].

Фраза «незнание закона не освобождает от ответственности» в полной мере характеризует интерпассивный характер социального закона: где-то на «другой сцене» я в лице Другого всегда уже виновен и всегда несу ответственность.

Но само осознание того, что Другой (социальный закон) регулирует извне процесс, в котором я участвую, освобождает мое сознание, поскольку я знаю, что он меня не затрагивает. В этой связи пересматривается мотив взаимосвязи дисциплины и субъективной свободы в философии «политического тела» М.

Фуко: подчиняясь некоей дисциплинарной машине, я переношу на Другого ответственность за поддержание существующего порядка вещей и тем самым получаю пространство, в котором могу реализовать свою свободу. Интерпассивность социального закона позволяет нам участвовать в его тупой и бессмысленной машинерии, сохраняя внутреннюю отстраненность, «как бы держа фигу в кармане», пишет С. Жижек [3.C.75]. Субъект готов на многое, на самые радикальные поступки, только если он может остаться неизменным в Другом – в символическом порядке как внешнем мире, в котором сознание субъекта объективируется как нечто, что само себя еще не знает как сознание. В этом случае вера в Другого (вера в незнание Другого) как раз служит тому, что помогает сохранять положение вещей неизменным независимо от всех субъективных изменений.

Для того, чтобы эта вера могла функционировать, она должна иметь некоего окончательного гаранта самой себя, но этот предельный гарант всегда является отложенным, смещенным, перенесенным: достаточно предположить его существование в виде какой-то мифологической фигуры, несуществующей в эмпирической реальности, зачастую кого-то безличного («ктоI ВСЕРОССИЙСКАЯ НАУЧНО-ПРАКТИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ «СОЦИАЛЬНАЯ ОНТОЛОГИЯ В СТРУКТУРАХ ТЕОРЕТИЧЕСКОГО ЗНАНИЯ» _ то верит»). Данное смещение изначально и конститутивно для символического порядка: есть более фундаментальная вера, которая сама изначально децентрирована, вера Другого (социального закона). Субъект изначально обращается к некоему децентрированному «другому», которому он приписывает эту веру.

Социальный закон (Другой) как изначальный негласный договор между людьми берет на себя ответственность за мои поступки.

Так, отмечает С. Жижек, неразборчивый в половых связях подросток может участвовать в оргиях с групповым сексом и наркотиками, но не может представить себе свою мать, занимающуюся чем-то подобным. Его оргии основываются на воображаемой чистоте его матери, которая служит точкой исключения, внешней гарантией: я могу делать все, что заблагорассудится, так как я знаю, что моя мать остается чистой для меня [3.C.82]. В сталинской России происходило то же самое. Все царившее беззаконие принималось только исходя из предположения, что товарищ Сталин об этом не знает. (Можно вспомнить сцену из «Утомленных солнцем» Н. Михалкова, в которой герой революции комдив Котов, когда его арестовали сотрудники НКВД, говорит им, что позвонит лично товарищу Сталину и все ему доложит).

Сфера социального закона очерчивает «иммунную оболочку» (термин П. Слотердайка), выполняющую функцию защиты и экономии. Интерпассивность – это такой символический строй, который позволяет нам защищать наши желания, идеи, верования, полагая, что существует некто, кто уже верит или кто уже знает, что позволяет нам экономить наши жизненные усилия и время и направлять их на то, что должны мы делать сами, реализуя собственное желание жить. Интерпассивность предъявляет себя в видимом варианте интерактивности, но всегда оказывается интерпассивностью.

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ 1. Бушмакина О.Н. Интерпассивность психоанализа // Ежегодник истории и теории психоанализа. Ижевск, 2007. С.7-2. Жижек С. Интерпассивность. Желание: влечение. Мультикультурализм. СПб., 2005.

3. Жижек С. Устройство разрыва. Параллаксное видение. М., 2008.

СЕКЦИЯ 2.

СОЦИАЛЬНОСТЬ В КОММУНИКАТИВНОМ ПРОСТРАНСТВЕ _ К.В. Пыжова Южный Федеральный Университет СТРУКТУРНО-ЛИНГВИСТИЧЕСКИЙ АНАЛИЗ ДИСКУРСА КЛИЕНТА В ХОДЕ ПСИХОТЕРАПЕВТИЧЕСКОГО ВЗАИМОДЕЙСТВИЯ Психотерапия - одна из наиболее бурно и стремительно развивающихся сфер современной психологии. Ее предметная область чрезвычайно широка и неоднородна, пестра и многообразна и в силу своей имплицитности склонна к бесконечным расширениям. Поэтому представляется разумным и целесообразным анализировать психотерапевтическую деятельность со стороны ее предметной основы, а именно - дискурса, т.е. речи, погруженной в жизнь участников терапевтического процесса.

Pages:     | 1 |   ...   | 19 | 20 || 22 | 23 |   ...   | 31 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.