WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 38 | 39 || 41 | 42 |   ...   | 66 |

Андреева Г.М. Социальная психология и социальные изменения // Психологический журнал, 2005, Т. 26, № 5. С. 8.

бессознательным общества в ходе построения национальной модели государственности. Имперский миф характеризуется следующими особенностями382:

– он создается вокруг общего будущего, некой модели, подлежащей реализации, требующий от отдельного человека терпения и жертвенности;

– глобальность имперского мифа определяет любые формы личностно мотивированной активности на достижении общей цели;

– для человека, выросшего в культуре имперского мифа психологически комфортными являются все альтернативные семье социальные образования (от трудовых коллективов до криминальных сообществ).

Имперский миф был психологически очень комфортен, нёс в себе возможность избегания мучительного выбора модели личной самоидентификации, давал ощущение осмысленности и важности любых личных жертв во имя сохранения государственности. В рамках этого мифа человек легко социализировался.

В условиях, когда имперский миф старались разрушить, народ оказался оторванным от своих собственных корней. Сознание людей фрагментировалось, становилось всё сложней отвечать на вопросы: Кто мы такие Куда мы идём В данном случае для обозначения идентичности россиян в трансформирующемся обществе можно использовать образ Чебурашки, героя мультфильма советской эпохи, который появился неизвестно откуда, не имея никаких представлений о себе.

Это существо можно рассматривать как проекцию спутанной идентичности383.

Интересно, что уже в более стабильный период российских трансформаций, когда кризисные явления становятся не столь острыми, образ Чебурашки был использован как официальный символ олимпийской сборной России384.

Кризис идентичности для множества российский людей, живущих в эпоху перемен, связан с заменой и смещением ценностных ориентиров, изменением социальных стереотипов. Складывается ситуация «культурного шока», когда человек оказывается как бы в новой стране, где привычные предметы, явления и события выглядят по-иному, как чужие и непривычные385.

В ситуации непонятного настоящего и неопределенного будущего ответ на вопрос «Откуда мы» становится единственным основанием для ответа на вопрос «Кто мы». Прошлое становится практически единственной доступной массовому сознанию формой самоидентификации. Это явление можно объяснить активизацией архаических элементов и структур коллективного бессознательного, характерной для периодов глубоких трансформаций. С одной стороны, сегодняшний зрелый россиянин воспроизводит поведенческие и понятийные шаблоны, которые были привиты ему в детстве, в семье. С другой же стороны, он вынужденно приспосабливается к изменившейся реальности, диктующей зачастую прямо противоположные формы адаптационного поведения. Отсюда – появление болезненного расслоения психики, типичного для человека переходной эпохи.

Происходит слом традиционных моделей поведения и форм их личностного Медведев В. Анализ структур коллективного бессознательного современного российского общества применительно к институту президентской власти // Всероссийская ассоциация прикладного психоанализа (http://www.vapp.ru) Змановская Е.В. Основы прикладного психоанализа. Спб., 2005.

Информационный сайт «Турин-2006» – Сборная России (http://www.olymp2006.ru/around/20060226/50170676.html) Андреева Г.М. Социальная психология и социальные изменения // Психологический журнал, 2005, Т. 26, № 5. С. 9.

обоснования386. У рядового человека при осмыслении своего существования в ситуации радикальных изменений возникает чувство утраты и «тоски» по привычным устоям. «В природе человека, – по словам П. Штомпки, – есть что-то тяготеющее к порядку, привычке, повторяемости, продолжительности, стандартизации, предсказуемости, само собой разумеющемуся. Этим удовлетворяется наше стремление к экзистенциальной безопасности. Травма происходит, когда происходит раскол, смещение, дезорганизация в упорядоченном, само собой разумеющемся мире»387. Последствиями «культурной травмы»388 являются крайняя слабость общественной солидарности, социальная апатия, переживание негативных эмоциональных состояний.

Ценности и нормы поведения прошлой эпохи эмоционально нагружены опытом ранних детских переживаний, связаны с вхождением в этот мир через идентификацию с родителями. Последствиями такого «предательства» родительской культуры на уровне личности выступают повышенная тревожность, а на общественном уровне – неустойчивость социальной сферы, непредсказуемость всплесков массовой агрессии и податливость массового сознания различного рода манипуляциям. В таком обществе нарушается преемственность воспроизводства “Сверх-Я”. Это означает, что запреты и нормы сложившегося нового общественного устройства, альтернативные культуре детства, теряют личностный характер и становятся чем-то чуждым и навязываемым389. Возникает вакуум ценностных ориентиров, приемлемых моделей поведения. Это вызывает сильное напряжение, конфликт, сопровождающиеся различными страхами.

Следует отметить, что и в настоящее время уровень тревожности россиян остаётся достаточно высоким. Согласно опросу «ФОМнибус», проведённому 9-октября 2010 г. в 44 регионах, 51 % респондентов ответили, что в нашей стране преобладает тревожное состояние, 30% – спокойное, 19 – затруднились ответить. При этом своё собственное настроение в последнее время оценивают как тревожное 45% респондентов, 46% – как спокойное, 9% – затруднились ответить. Основными поводами к тревоге, по мнению опрошенных, являются нестабильность в ценах (19%), материальное положение (13%), нестабильность и неуверенность в завтрашнем дне (10%), безработица (10%)390.

Страхи и тревоги приводят к недоверию, разобщённости, самодеструктивным тенденциям, при этом нормы позитивной, одобряющей и поддерживающей солидарности подавляются. Массовое ощущение нестабильности жизни является одним из главных атрибутов психологического состояния современного российского общества. «Трудно ожидать высокой жизнеспособности и психологического благополучия общества, демонстрирующего ежегодный рост ВВП, но живущего в условиях криминализации, экономической и политической нестабильности, Медведев В. Анализ структур коллективного бессознательного современного российского общества применительно к институту президентской власти.// Всероссийская ассоциация прикладного психоанализа (http://www.vapp.ru) Штомпка П. Культурная травма в посткоммунистическом обществе (статья вторая) // Социс, 2001, № 2.

Емельянова Т.П. Культурная травма: социально-психологические аспекты (http://psychology.rsuh.ru/archive/emelyanova2.doc) См.: Медведев В. Указ. соч.

Отчёт ФОМ по опросу населения 14.10.2010 «Спокойствие VS тревожность в российском обществе» (http://bd.fom.ru/report/map/projects/dominant/dom1040/d104014) социальной и физической незащищённости большинства граждан, деградации морали и т.п.»391.

Итак, социальная идентичность в условиях трансформирующегося общества – сложное явление. С одной стороны, она сама формируется в определенном социальном контексте, с другой – оказывает влияние на процесс социальной адаптации личности. Распад имперской мифологической системы привёл к кризису идентичности, к ситуации неопределённости настоящего и будущего, а соответственно к психологическому дискомфорту, повышенной тревожности и потере чувства безопасности и уверенности. Активизировались архаические элементы и структуры коллективного бессознательного, что характерно для периодов кризисов и трансформаций.

Смена ценностей и ориентиров развития в изменяющемся обществе обнажает проблему возникающей пропасти между уходящим в историю прошлым и приоткрывающимся неопределённым будущим. В таком контексте проблема кризиса идентичности приобретает вполне прагматичный смысл. В условиях вакуума идей и ценностей социальная идентичность может целенаправленно конструироваться органами власти, с использованием инструментов символической политики. Весьма актуальным представляется дальнейшее изучение и анализ проблем социальной адаптации и формировании социальной идентичности в условиях социальных изменений и нестабильности с использованием междисциплинарного подхода.

Цапенко И.П., Ушаков Д.В., Юревич А.В. Количественная оценка макропсихологического состояния современного российского общества // Психологический журнал, 2007. Т. 28. № 4.

С. 29-30.

Часть IV. Идентичность в пространственном измерении:

теоретические аспекты. Региональная и локальная идентичность в системе политической самоидентификации россиян Л.В.Смирнягин, МГУ им. М.В. Ломоносова РЕГИОНАЛЬНАЯ ИДЕНТИЧНОСТЬ И ГЕОГРАФИЯ Российский социолог А.Ф.Филиппов писал: «Социология пространства на самом деле развивается, но не столько социологами, сколько географами. Здесь, в общем, все логично: если географию понимать как «науку о пространстве», а социальную географию – как науку о человеческом поведении в пространстве, о размещении в пространстве социальных институтов, о планировании пространства, о перемещениях людей, в конце концов, об их представлениях о пространстве, то область социологии пространства будет, кажется, почти исчерпана»392.

Эти слова звучат весьма лестно для географов. Однако их мог написать только человек, мало знакомый с истинным положением дел в современной российской географии. Нашу науку принято разделять на две разные части – физическую, посвящённую природным явлениям, и некую вторую часть, посвящённую явлениям общественным. За рубежом эту вторую часть почти повсеместно называют «гуманитарной географией» (human geography, geographie humaine и т.д.), а у нас – экономической географией, и это очень показательно. Ведь на самом деле экономическая география есть лишь часть гуманитарной, под куполом которой находятся также география культурная, социальная, политическая, однако российская «вторая часть» настолько жёстко ориентирована на чисто экономические проблемы, что подобный «надвиг» частного термина на общее понятие может показаться вполне правомерным. В советской экономической географии человек слишком долго трактовался почти исключительно как трудовой ресурс, как «фактор рабочей силы», а все социокультурные (а уж тем более политические) стороны его деятельности либо вовсе не принимались во внимание, либо находились на самом краю поля зрения географии. Эта «особенность» советской географии не преодолена до сих пор.

Неудивительно, что отечественная гуманитарная география сильно отстала в исследовании большинства тех вопросов, которые лежат за пределами сугубо экономической проблематики, притом отстала и от своих зарубежных коллег, и от мейнстрима всех социальных наук, в том числе и в собственном отечестве; и если бы А.Ф.Филиппов был известен как знаток положения дел в нашей социальной географии, то его слова в её адрес можно было бы счесть горькой иронией.

Неудивительно, что в нашей географии встал вопрос о заимствовании опыта зарубежных коллег и смежных социальных наук как единственном способе быстрого преодоления своей отсталости. Два главных источника заимствования были очевидны – это опыт западных коллег и багаж социологии (как отечественной, так и зарубежной).

Филиппов А. Социология пространства: общий замысел и классическая разработка проблемы // Логос, 2000, № 2.

В зарубежной географии проблема региональной идентичности пользуется большим вниманием, в её исследовании принимают активное участие учёные с большим авторитетом, который порою выходит далеко за рамки самой географии. В англоязычной географической литературе сложилась целая традиция писать книги на эту тему под названиями, где обыгрывается созвучие терминов space (пространство) и place (место)393. Начало этому положил знаменитый американский географ и культуролог Джон Бринкерхофф Джексон (1909-1996)394, затем И-Фу Туан издал в 1977 году книгу «Пространство и место», которая стала настоящей классикой и в географии, и в культурологии395. К толкованию региональной идентичности обратилось немало географов самой высокой репутации. Среди них в первую очередь нужно отметить Дэвида Харви и Эдварда Соджи, чьи книги вышли в один год (1988) и под сходными названиями (соответственно «Условия постмодерности» и «Постмодернистские географии)396. В современной мировой географии это, пожалуй, два исключительных примера того, как влияние сочинений географов распространилось далеко за пределы самой географии; для нашей темы важно то, что это влияние было в немалой степени связано именно с географической трактовкой идентичности – и местной, и региональной. Примером обратного влияния на эту тематику (извне на саму географию) можно счесть труд Анри Лефебра397 под характерным названием «Производство пространства», который снискал огромную популярность у географов Запада. В сугубо географическом плане эту тему детально трактовали такие крупные зарубежные географы, как, например, Э. Релф, Д. Грегори398 или Р. Сэк из университета штата Висконсин, выступивший с двумя работами на грани географии и социальной психологии – «Человеческая территориальность» и «Хомо географикус»399. К этим авторам постоянно обращаются почти все, кто исследует феномен региональной идентичности (в частности, упоминавшийся А. Филиппов рекомендует их сочинения студентам, которые в Высшей школе экономики слушают его курс «Социология пространства»).

Увы, у всех этих зарубежных сочинений есть, на взгляд отечественного географа, существенный недостаток, даже порок: для них региональная идентичность почти всегда – это некий весьма интересный, но второстепенный, почти забавный признак современного человека, находящийся в одном ряду с такими культурными явлениями, как фольклор, местная кухня, обряды, особенности Типичный пример – сборник под редакцией Э.Картер, Дж.Доналда и Дж.Скуайрс «Пространство и место: теории идентичности и местоположения» (Carter E., Donald J., Squires L (eds.). Space and place: theories of identity and location. Lawrence and Wishart, London, 1993).

См. переиздание его основной книги «Смысл пространства, смысл времени» (Jackson J.B.

A sense of space, a sense of time. Yale University Press, New Haven and London, 1994).

Tuan Yi-Fu. Space and place: the perspective of experience. University of Minnesona Press, Minneapolis, 1977.

Harvey D. Conditions of postmodernity. Blackwell, Oxford, 1989; Soja, Edward. Postmodern Geographies: The Reassertion of Space in Critical Social Theory. L., N. Y.: Verso, 1989.

Leferbre H. Production of Space. Blackwell, London, 1991.

Relph E. Place and placelessness. Pion, London, 1976; Gregory D. Geographic Imaginations.

Oxford: Blackwell, 1994.

Pages:     | 1 |   ...   | 38 | 39 || 41 | 42 |   ...   | 66 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.