WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 6 | 7 || 9 | 10 |   ...   | 33 |

Придумывались всякие веселые ситуации для введения лингвистических тем. Я высказала мнение о том, что некоторые диалоги персонажей учебника для 5 класса кажутся детям надуманными, персонажи – несовременными, и дети, бывает, даже воспринимают их враждебно. Напомнила опыт С.А. Рачинского: в его школе «не пошел» «Родной язык» К.Д. Ушинского – крестьянским детям он казался ребячливым. Михаил Викторович спросил меня: а какие сейчас дети Это было время, когда и на телевидении, и в печати были сняты все нравственные ограничения, и я сказала первое, что пришло на ум: сейчас все парты в школах исписаны словами, значение которых я узнала на 1 курсе, читая «Золотого осла» Апулея.

Михаил Викторович помолчал и ни с того ни с сего, как мне показалось тогда, стал рассказывать о каком-то журналисте, который воскликнул в газете: «У кого из нас не висел дома портрет Сталина!». – «Свидетельствую: у моих родителей не висел, – сказал Михаил Викторович, – и не мог висеть. Они были верующие, висела икона».

Долго не могла я взять в толк: при чем тут, в нашем разговоре о том, каким должен быть учебник и какие сейчас дети, – при чем тут журналист со Сталиным При неслучайности-то любого слова Панова! И только потом – может быть, полгода спустя – догадалась: Михаил Викторович увидел, что я строю свои обобщения (в данном случае о детях) на основе отрицательного. Огорчился, задумался. И вспомнил другой пример такого же, неправильного обобщения и заговорил об этом.

Примеров, когда сам Панов выносил свои заключения на основе положительного, а не на основе недостатков, можно привести много. У А.М. Пешковского есть учебник для школы, менее известный, чем «Наш язык», он называется «Первые уроки русского языка» и написан в соавторстве с учительницами М.А. Андреевской и А.Г. Губской, 1 издание – 1928, последнее – 1931 г. Первое издание мне пока не удалось найти нигде (в библиотеке Ушинского объяснили, что оно, видимо, попало в список книг, подлежащих уничтожению в 30-е гг.). Издание 1931 года, «совершенно переработанное», как значится на титуле, ужасает качеством текстов:

об успехах коллективизации и индустриализации, о пионерах, которые борются за социалистическое отношение к труду, воюют с кулаками, рапортуют конференции и т.п. Проза перемежается стишками, наподобие: «Я – сын трудового народа. Если осмелится враг напасть, Я жизнь отдам за свободу, Я кровь отдам за советскую власть...» и т.д. И это при том, что А.М. Пешковский был чрезвычайно взыскателен к языковому материалу учебников! В предисловии к 1-й части книги А.М. Пешковского «Наш язык» (1922 г.) есть загадочная фраза: «В силу объективных условий момента некоторые основные, с точки зрения автора, общественновоспитательные элементы не могли быть им сюда включены, и об этом он считает своим нравственным долгом предуведомить читателя». В связи с этим М.В. Панов передавал рассказ И.А. Василенко, которому А.М. Пешковский говорил, что считает главным грехом своей жизни, что ему пришлось убрать из книги «Наш язык» рассказы и притчи из Евангелия.

Другой пример. А.М. Пешковский редактировал книгу И.Р. Палея «От станка к книге» 1925г., в которой автор применил дорогой Пешковскому интонационный метод, и в заметке «От редактора» предупредил: «От редакции собственно-литературного материала я по многим причинам должен был категорически отказаться, ограничив свое участие исключительно грамматической стороной» [Пешковский 1925: 6. – Выделено мною – Л.П.]. А литературная часть в этой книге – все те же политизированные тексты и стишки, в духе: «Мы с тобой родные братья: Я – рабочий, ты – мужик, Наши крепкие объятья – Смерть и гибель для владык» и т.п.

Как мог щепетильный и бескомпромиссный Пешковский допустить в своем собственном учебнике чудовищный не только с эстетической точки зрения, но и по самому содержанию своему языковой материал Когда я задала этот вопрос Михаилу Викторовичу, он ответил: «Значит, ничего не мог сделать».

О выступлении Р.И. Аванесова против В.Н. Сидорова в 1950 г., после выхода статьи И.В. Сталина по языкознанию. Некоторые считали тогда, что Аванесов чуть ли не специально подвел Сидорова под топор, указав на то, что Сидоров исправляет Сталина. Панов думает по-другому: «Нет, Аванесов был не такой. Просто он был ученый-недотепа. Вот я сам ученый-недотепа, могу что-нибудь ляпнуть, и для ученого это обычно, и он ляпнул. Ничего вредного не хотел» [Беседы 2001: 492].

О заключенных-лингвистах, которые под пытками давали ложные показания против своих товарищей. М.В. Панов в рецензии на книгу Ф.Д. Ашнина и В.М. Алпатова «Дело славистов» как достоинство этой книги отметил, что авторы не судят тех, кто не выдержал пыток, и цитирует слова авторов об одном подследственном:

«Не надо только ставить ему в вину его грех, своей трагической судьбой он с лихвой искупил его» [Панов 1996: 154]. И сам Михаил Викторович не обвинял, он оправдывал. Как Пушкин.

О В.Н. Сидорове: Панов считал важным отметить, что Сидоров, критикуя какую-либо теорию, вначале ее улучшал, исправлял ошибки, и только потом показывал, что и в таком виде она не может быть принята [Панов: Лекция 4]7.

Об орфографии: «И все-таки она хорошая!» О войне. Михаил Викторович называл свою жизнь чересполосицей: светлая полоса – темная полоса. Война была – светлая! Лейтенант Панов командовал истребительным противотанковым взводом. «Ребятки мне попались хорошие, – говорил он, – начальство не донимало – что ему, начальству, делать на передовой! Веселое все-таки было время!» Между тем стихи М.В. Панова о войне говорят не только о веселом. «Крутизна» – о том, как наши расстреляли семнадцатилетних новобранцев за дезертирство. «После боя (раненый)» – о том, что солдаты гибли из-за тупости и «послушного лакейства» командиров... Я спрашивала его, были ли у него на войне конфликты с командованием, удавалось ли не бунтовать Конфликтов не было. Эта бесконфликтность, я думаю, тоже проявление положительного взгляда на вещи.

Однажды я рассказывала Михаилу Викторовичу об открытиях, которые пережила, изучая лингвистов-методистов 20-х гг.: А.В. Миртова, Д.Н. Ушакова и др. (в 20-е годы меня отправил сам Михаил Викторович). Одно из таких открытий – «положительный взгляд на вещи» в обучении орфографии, т.е. такая установка, при которой в фокусе внимания не ошибка, а правильное написание. Это выражается, например, в том, что упражнения, предупреждающие ошибку, предпочитаются контролирующим; в том, что исключаются задания с пропущенными буквами и др. «Действительно, современные учебники учат пессимизму, – отозвался М.В. Панов, – главное содержание занятий – сделать ошибку и получить за нее нахло Здесь и далее цитируются лекции спецкурса «Лингвистика и преподавание русского языка в школе», прочитанного М.В. Пановым в 1995/96 уч. г. в Московском Открытом педагогическом институте. Спецкурс записан на магнитную пленку А.Э. Цумаревым, расшифрован и подготовлен к печати автором настоящей статьи; в 2003–2007 гг. опубликован еженедельником «Русский язык» под названием «Преподавание русского языка в школе» (название изменено по желанию М.В. Панова). (Везде разрядка публикатора. – Л.П.).

бучку. Да, правильный взгляд на вещи – взгляд положительный.

И в современной действительности много положительного».

Одно из моих открытий: Панову нельзя жаловаться. Но не потому, чтобы он был нечуток или равнодушен к чужой беде, – просто не было такого контекста в общении с ним, в котором сетования были бы уместны: Михаил Викторович всегда вел беседу так, что для рассказа поневоле выбиралось хорошее. Я думаю, у него попросту не было «валентности» на плохое, он сам был обращен к положительному, доброму, светлому, и «выправлял» – сознательно или непроизвольно – других.

Я спросила как-то Михаила Викторовича, когда мы, в апреле 1996 г., шли после его лекции к трамвайной остановке, что он больше любит: весну или осень Ответ: «Весну. И осень. И еще лето».

Своим гостям – ученикам, друзьям – предлагал: «Нарисуйте весну». Или: «Нарисуйте радость».

Михаил Викторович берег от черных мыслей других. На одной из лекций в Московском Открытом педагогическом институте в 1996 г. он поразил меня фразой: «Вот когда мы с вами встретимся лет через 15...». Михаилу Викторовичу было тогда 76, он не очень хорошо себя чувствовал и вряд ли был уверен в возможности такой встречи, и тем не менее сказал именно так.

Устремленность в будущее была во всех его разговорах: «Когда вышла моя книга 67-го года, Реформатскому она очень не понравилась, и он мне прислал открытку: «Некрасивые теории не бывают верны». <...> На самом деле у меня теория некрасивая, в смысле том, что она громоздкая. Я жду: придет кто-то, кто сделает какой-то следующий шаг, что-то извлечет из нее, то, что будет плодотворным. Приди, нез накомец! А может, я и сам сделаю шаг, пока я еще не умер». [Лекция 4] Мне рассказывали навестившие его в больнице месяца за два до кончины, что и там он говорил о своих дальнейших научных планах.

КУЛЬТУРА. «Положительный взгляд на вещи» определял и стиль научной работы М.В. Панова. Часто пишут так: обнаруживают какой-либо недостаток, брешь в труде предшественника и на этом строят собственное исследование. Михаил Викторович брал у предшественников положительное, здоровое – и продолжал, развивал его. «Уклонися от зла и сотвори благо…» Культура стоит на традиции. Михаил Викторович был культурен в высшем смысле этого слова. Именно поэтому он был очень внимателен к авторству, ведь любая идея имеет начало в глубине веков. М.В. Панов оживлял эти древние голоса. Он своими руками соединил звенья разорванной цепи истории русской науки. Исторической особенностью отечественного языкознания было единство академической науки – и средней школы. Начиная с А.Х. Востокова, Ф.И. Буслаева, И.И. Срезневского, ученые-лингвисты были авторами школьных учебников и сами учили детей. С приходом в науку Ф.Ф. Фортунатова, И.А. Бодуэна де Куртенэ и их учеников открылась самая светлая страница в истории русской школы – 20-е годы.

XIX в., когда ученые, имена которых – история и слава отечественной науки, работали для школы: Д.Н. Ушаков, А.М. Пешковский, М.Н. Петерсон, Н.Н. Дурново, Л.А. Булаховский, А.Б. Шапиро, А.М. Земский, Р.И. Аванесов, В.Н. Сидоров, С.И. Абакумов, А.В. Миртов, В.А. Малаховский и многие другие. Ученый и школьный учитель совмещались в одном лице: учитель учил, а ученый писал для этого учебники, сборники упражнений, методические разработки и – часто уже после этого – собственно научные исследования. 20-е годы – время, которое Михаил Викторович называл ренессансом школьной учебной литературы, цветением педагогической мысли. В начале 30-х, после известного постановления ВКП(б) о введении единого стандартного учебника, ренессанс закончился; живая наука стала вытесняться псевдометодологической схоластикой. Однако в начале 70-х, под руководством М.В. Панова, началась работа над новыми учебниками для школы – такими, которые бы не противоречили науке. Сегодня они изданы, и по ним преподают. Оборвавшаяся традиция восстановлена.

Культура – это преемство. Поэтому для М.В. Панова очень значимыми были понятия учительство–ученичество. Он любил своих учителей: А.М. Сухотина, В.Н. Сидорова, А.А. Реформатского, А.Б. Шапиро, Р.И. Аванесова – и был благодарным учеником.

Он вспоминает о своем «первом и главном» учителе А.М. Сухотине: «Рассказывая об учении Соссюра, он поведал нам и о том, как была создана его книга: по записям студентов. А.М. сказал, как будто немного смущаясь: – Вот и вы... получше записывайте.

Может, потом выйдет книжка. Мы все... я и мои товарищи по кафедре... многое по-своему о языке передумали. К Соссюру и близко, и не близко. Надо постройку закончить. Спорим. Рассуждаем.

Должно получиться» [Панов 1988: 35]. Михаил Викторович «хорошо записывал»: он много сделал для сохранения памяти о своих учителях, для развития и распространения их учения: в научных трудах, в лекциях, в рассказах.

Что больше всего поражает в отношении М.В Панова к учителям Послушание и скромность. «С Аванесовым был разговор такой: принес ему часть диссертации, думаю: ох, наверное, похвалит! Прихожу через несколько дней – а там у меня страниц сорок написано. <...> Пришел я к нему. На что-то надеясь. На кафедру к нему. Он подает мне мои сорок страниц, говорит: «Через две недели вы это превратите в десять страниц». Все! Разговор окончен! Что ж, пришлось превращать в десять страниц. Но я тоже, хотя вообще человек простодушный, но тут у меня хватило хитрости отдельные куски выбросить, в смысле: а я их потом опять дам, в другом месте диссертации. Но в общем – учитель велит – я его слушаюсь» [Лекция 4].

Михаил Викторович никогда не соизмерял себя со своими учителями, хотя сделал он в науке, конечно, больше, чем они (думаю, он не на шутку рассердился бы, если бы кто-то решился ему это сказать). Они – Учителя, а он – ученик, и это – навсегда, и в этом – радость: «Реформатский сам признавал меня своим учеником.

Есть такое высказывание: «ученик» говорит не ученик, а учитель.

То есть признавать учеником должен учитель, а не сам ученик.

Так вот, Реформатский меня сам не раз называл: «мой ученик Панов» [Там же]. О Сухотине: «... Передавал моим родителям (когда я был уже в армии), что он хочет узнать мой войсковой адрес, чтобы со мной переписываться. Это для меня очень дорого... не забыл меня» [Беседы 2001: 485]. В ученичестве своем М.В. Панов был послушен и смиренен, и в этом снова великая культурная традиция: «Ученик не выше учителя…» Сам Михаил Викторович был учителем изумительным. Я даю иногда своим студентам слушать его лекции и потом спрашиваю о впечатлениях. Первое из таких впечатлений: «Панов любит студентов». На лекциях Михаил Викторович говорил не о любви, а о лингвистике и преподавании русского языка, откуда возникло такое впечатление Очень бережное, деликатное и отечески-заботливое отношение к аудитории: «Вот у Юрия Олеши такие неожиданные начала могут быть. А скажем, у Константина Симонова не могут, потому что он любил прозу такую, скажем (может, я и обижу вас), – Симонов любил серенький язык» [Лекция 7]. «Прежде чем перейти к существительному, я дам вам возможность немножко побегать и согреться» [Лекция 5]. В отношении Михаила Викторовича к студентам была теплота большого, сильного человека и та самая пушкинская «лелеющая душу гуманность».

М.В. Панов много работал для детей, и делал это с любовью.

У него почти нет в лекциях (и не было в разговорах) официальных:

школьник, ученица, вместо этого – детишки, мальчишечка, девчоночка: «И детишки будут думать. Это трогательное зрелище:

Pages:     | 1 |   ...   | 6 | 7 || 9 | 10 |   ...   | 33 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.