WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 33 |

Когда через несколько дней мы встретились, он сказал только:

«Мне это очень дорого». Еще он говорил в этот период, что больше не перешагнет порог Института русского языка. И слово сдержал – его пронесли на руках через этот порог. А его мысли, идеи, начинания и вовсе не знают никаких порогов – они устремлены в будущее и в стенах этого Института прекрасно работают в настоящем.

Что касается научных согласий-несогласий, то чаще всего они проходили с одобрением: я рассказывала и что-то показывала в материале, он принимал; нередко эти «показы» давались в эмоциональной форме, и М.В. искренне радовался. Как-то Лена Красильникова, разливая чай и прислушиваясь к тому, как звукопись обогащает ритм и интонацию Достоевского, воскликнула: «Как весело наблюдать за вами!».

Но было и два-три эмоционально напряженных момента. В пору работы над диссертацией о ритме прозы я привезла из Ленинграда размеченные тексты. М.В. спросил: «А почему в одних случаях у Вас местоимение он ударно, а в других – безударно». – «Я так слышу!». Он возмутился: «Это кухня какая-то!». Его резкий тон и крайнее недовольство сделали свое дело – и я в течение 2–3 месяцев билась над этой проблемой и в результате привезла ему статью «Об ударности динамически неустойчивых слов», которую одобрил даже В.Н. Сидоров, сказав о ней: «Изящный метод».

И второй случай произошел через 20 лет, когда дожидалась обсуждения моя докторская диссертация. М.В. отказался читать ее, объяснив это тем, что он не специалист в области суперсегментной фонетики. Его отстранение лишило меня привычной опоры – наступил период торможения. Книгу из издательства вернули (вышла только через восемь лет), статью в пановский сборник не приняли, диссертацию так и не обсудили за два года, пока я не отдала ее в Совет ИРЯ, где за месяц с небольшим она и состоялась благодаря Д.Н. Шмелеву, В.П. Григорьеву и всем сотрудникам и их секторов.

Несколько раз пыталась я объяснить М.В. суть моих интонем, которые заложены в письменном тексте и определяют границы его интонационной вариативности, – он меня не слышал и даже сказал однажды в Ленинской библиотеке: «Да поймите вы, Галя, что интонация существует только в звучащей речи!» Это мне напомнило старую историю о том, как он возмущался, когда говорили, что в прозе нет никакого ритма. Как мне было объяснить ему, что и письменная речь вся заинтонирована. И не произвольно, а по законам языка… И вот я получаю письмо.

Милая умница Галя! Последний раз я говорил с Вами в каком-то совсем недостойном тоне и обидел Вас. Простите меня. Я не хотел обидеть, я привык к тому, что Вы все делаете хорошо, талантливо, умно. И неудача с первым вариантом Вашей диссертации (которую я не знаю) меня сначала удивила, а потом поразила досадой и даже болью. Видимо, в какой-то степени этот первый вариант неудачен. […] На Вашем пути есть какое-то препятствие, которое мешает Вам создать по-настоящему ценную работу, такую, чтобы она стала Вашей гордостью и нашей общей гордостью (потому что мы все, «дятлы», – вместе с Вами).

Я предполагаю, что этим препятствием является прикованность Вашего внимания к проблеме «язык и речь». Должна ли эта проблема пристально, «магистрально» исследоваться в Вашей работе Не является ли она чуждой Вашему научному миропониманию Не отвлекает ли она Вас в сторону от того, что Вам по-настоящему дорого Не потому ли с ней такое мученье Из того краткого рассказа о диссертации, который я слышал от Вас, я сделал вывод (возможно, неуместный, то есть идущий вразрез с Вашими намерениями), что интереснейший подход к языку в диссертации – это различение таких случаев, когда текст однозначно показывает выбор интонации, и таких, когда есть – при данном тексте – выбор интонации той или другой, или нескольких возможных. Мне кажется, это могло бы стать истоком важнейших языковых наблюдений и выводов.

В Ваших работах меня всегда привлекало умение видеть язык и научно-понятийно, и эмоционально-эстетически. Это украшает Ваши работы. Надо сделать это гармоническое сочетание определяющим и в Вашей диссертации. По-видимому, следует что-то доделать именно в области более четкой отграненности понятий.

Хорошо бы устроить дружеское обсуждение Вашей диссертации. […] Суперсегментность – не моя область, поэтому я приезжаю позже (с работы или из Ленинской библиотеки), и мы все вместе пьем любительский чай.

Не сердитесь. Я люблю Вас, умница Галя – Вы моя первая ученица. «Моя первенькая (или: первенький)», – говорят мамы. Вот и я вроде этого говорю.

Хочу, чтобы Ваша талантливость всегда торжествовала. Ваш Панов М.

Разговоры о живописи – отдельная тема. М.В. хорошо знал и понимал живопись, особенно любил художников начала XX в.

Собирал книги и альбомы по искусству. Сколько их было! И какие! Я же все свои школьные и студенческие годы не столько училась, сколько оформляла стенгазеты, и поэтому называлась художником. В нашем Потемкинском институте выпускали газету «Литфаковец», на семи листах, раз в месяц. Художников двое – Света Осмоловская и я; нередко мы вдвоем делали всю газету и подписывались: редактор – Осмоловская, художник – Лукьянова, а в следующем номере наоборот: редактор – Лукьянова, художник – Осмоловская. Михаил Викторович вел лингвистический кружок и задумал выпускать газету «Языковед». В качестве художника пригласил меня. Тут впервые моя оформительская деятельность от безудержной свободы перешла к жестким требованиям строгого заказчика. Интересное сопоставление: как научный руководитель Панов предоставил мне полную свободу в работе над кандидатской диссертацией; он, как Кутузов, ничему хорошему не мешал и ничего плохого не пропускал. Зато как редактор газеты он ни одной линии не разрешал провести без его согласия; он видел газету целиком и добивался единства формы и содержания. Строгость формы, считал он, заключена в графике и цвете. Каждая газета была подчинена одной тематике и должна быть выдержана в строгой полиграфии, а все газеты должны сохранять оформительскую общность:

в центре крупными буквами «языковед», а по бокам – «плечи» из таких же узоров, которые были в буквах.

Мое художество заключалось в рисовании букв. На листе Апомещалась отдельная буква, которую я рисовала дома на отдельных листах. Тематика рисунка была задана. Так, в первой газете буквы и плечи были сделаны вязью (красный – черный – белый), другой номер имел березовую тональность, потому что посвящался новгородским берестяным грамотам. М.В. попросил нарисовать березовые буквы – и я рисовала их акварелью прямо с натуры – с березового полена, а изгибами служили темные прутья с почками.

Задание для следующего номера – вологодские кружева. Долго не знала, как показать в газете белизну кружев. Помог мой знакомый Ваня – студент художественно-промышленного училища, который нарисовал пробную букву с помощью циркуля белой гуашью на серой грубой бумаге – и вся газета была сделана на такой бумаге, но казалась воздушной. Ваня нарисовал все буквы, используя в великолепных узорах разную толщину линий и плотность гуаши.

Окончательный этап газеты проходил дома у М.В. на Кировской. Приходили всем кружком – и трудились до ночи. Незабываемые дни. Мы и так все были влюблены в него, а дома он казался особенно милым и остроумным. Всего этих газет было пять или шесть и выходили они в течение одного года. М.В. хранил их в институте РЯ и несколько раз говорил о том, чтобы их сфотографировать и издать.

Кружок и газета были тем необходимым звеном, которое в нашей жизни определило путь в науку. М.В. незаметно вовлекал нас в лингвистику, и мы с первого курса уже почувствовали ее вкус.

Многие из кружковцев так всю жизнь и находились вблизи Панова.

Это Галя Баринова, Надя Ильина, Лена Иваницкая, Света Кузьмина, Маша Столярова, Ира Мосалева, Нина Леонтьева, Женя Орлова (Джанджакова), Света Борунова, Люся Максимова (Чельцова), Оля Самойленко (Крылова) и ее муж Никита Крылов, который, правда, шел своей дорогой и на которого М.В. возлагал большие надежды, и не ошибся.

М.В. был настоящим педагогом и безошибочно определил в нас наше будущее. Поэтому когда я поступила в аспирантуру на кафедру И.А. Василенко и попросила М.В. стать моим научным руководителем, он сразу же согласился и написал Ивану Афанасьевичу письмо, которое тот показал мне: «…Рад, что Галя поступила на Вашу хорошую кафедру. Я согласен руководить ею, если она согласится взять тему, мне понятную. Верю, будет она настоящей ученой».

Свою страсть к оформительству М.В. сохранил до последних лет. Когда он устраивал заседания «Дятла», то помимо обязательных протокольных фигур – председателя, секретаря и докладчика, полагалось еще назначить оформителя, который должен был нарисовать обложку и титульный лист. Для обложки М.В. покупал хорошую плотную бумагу, из которой делалась папка, и в этой папке помещались все материалы заседания: доклад, протокол дискуссии с подробными вопросами и ответами, а в разделе «разное» – все не относящееся к теме: рассказы, шутки, что ели, о чем говорили.

За оформлением обложки обычно все заинтересованно следили, выражая важность момента.

На титульном листе все расписывались разными фломастерами – и здесь М.В. нередко требовал, кто, где и каким цветом должен поставить свою подпись. Чтобы было красиво. Торжественно отмечали 100-й выпуск «Дятла». Создавалось впечатление, что М.В. верил, что материалы этих заседаний когда-нибудь пригодятся и привлекут интересы будущих лингвистов. Но как это будет на самом деле Да и где сейчас эти дятловские папки Своей живописью я тоже отчасти обязана М.В. Однажды, во время очередного приезда из Ленинграда, я принесла к нему свои этюды студенческих лет, которые нашлись на антресолях. На что М.В. сказал: «А вы знаете, Галя, что вы настоящий художник» Его слова так взволновали меня, что буквально с этого момента я начала рисовать не от случая к случаю, а постоянно. Много раз приносила ему по 5–6 картин и оставляла до следующего прихода, а он нередко просил оставить еще на пару месяцев. Потом я приносила другую партию, и так до конца его дней. Кое-что оставляла.

Однажды он сам попросил одну картину (этюд), на которой изображена дорога с лужами, размытая дождем, идущая между ромашковых полей. Он сказал, что Марина Гловинская сказала о ней: «Это Россия». Эта картина ему особенно нравилась, долго не отдавал и сожалел, что надо возвращать. Тогда я сделала себе копию, а ему принесла оригинал. Он был очень рад. Потом, каждый раз, когда я приходила, говорил об этой картине. Я искренне не понимала, что он в ней находит, а он сказал как-то: «Художники часто сами не понимают, что они создают. Я бы хотел, чтобы после моей смерти она попала в Третьяковскую галерею, чтобы все могли ее видеть». Тогда я сделала надпись на обратной стороне: «Дорогому Михаилу Викторовичу для Третьяковской галереи». Но он был серьезен. Сказал, что каждый день прикрывает ее бумажкой, чтобы не выцвела. Разговоры о картинах и о художниках были нашей постоянной темой. Однажды на столе у него я увидела альбом Поленова, – «Это ваша палитра. Поленовская».

В ноябре 2000 г. в связи с событиями в Чечне М.В. сказал:

«Человек, отлученный от искусства, ожесточается» – и рассказал такую притчу: «Аллах спросил у художника, может ли он нарисовать человека, чтобы тот двигался – Нет. – Тогда зачем рисовать людей». И в результате – только орнаменты. Музыки тоже нет – только монотонный звук трубы».

Кое-что из наших разговоров я тут же записывала, поэтому надеюсь, что его слова воспроизведены дословно. Так, в записях есть одно рассуждение: «Искусство абсолютно, а все остальное относительно. Венера Рафаэля не может быть лучше, она совершенна, ее не надо улучшать. А в науке – всегда приходят новые ученые, которые отвергают старое и создают новое. Был Ньютон, потом пришел Эйнштейн и ниспроверг истины Ньютона – объяснил невесомость. О нас с вами никто не вспомнит, а картины останутся.

Знаете, кто из нас троих дольше всех будет жить: вы, я или вот эта ваша картина – Она. В ней – Россия».

Однажды М.В. что-то нелестное сказал о Налбандяне, я не согласилась и сказала, что хотела бы рисовать, как он. На что М.В.

сказал: «А я думаю, что если бы он был не Балдян, то он был бы рад писать, как Вы».

Еще я как-то сказала про одного современного художника, что у него «добротная живопись», на что получила: «Да поймите вы, Галя, что живопись не может быть добротной».

А после выставки Лентулова я заявила, что все-таки не понимаю его. На это услышала слова, ставшие для меня спасительными:

«Значит, это не ваш город». Потом меня не пугали другие города, и я получила право в них не заходить. Многое в абстрактном искусстве я принимаю. Например, Кандинского. Когда я рассказывала М.В. о двух его композициях, висящих над лестницей в Эрмитаже, и о том, как строго задают эти картины траекторию движения глаз, М.В. рассказал об эксперименте, доказавшем эту заданность, когда скрытой камерой снимали глаза людей, смотрящих на одну и ту же картину.

Декабрь 2000 г. Оказывается, он тоже что-то записывал о нас.

Так, однажды он сказал: «Послушайте, верно ли я записал Ваши слова о Налбандяне, что Вам нравятся его изображения предметов на плоских блестящих поверхностях». Я сказала, что мысль такая, только так красиво я бы ее не выразила. Тогда же: «А знаете, что о Вас напишут в энциклопедии Г.Н. Иванова-Лукьянова – художник, картины которого находятся во многих музеях. Кроме того, она занималась лингвистикой».

В порыве нежности: «Ясочка. Милая, обаятельная. Студенточка. Аспиранточка». Он один из московских знакомых звал меня поленинградски: Галенька (в Ленинграде уменьшительно-ласкательное имя собственное образуется суффиксом -еньк-, а в Москве – -ечк-, -очк-).

Еще запись: – Галя, Вам так и не удалось повзрослеть. – Вот и мама мне так говорила: когда ты поумнеешь– Повзрослеть и поумнеть – не одно и то же.

15.II-2001 г. – Вы приходите – и с Вами приходит жизнь… И радость. Троекратно поцеловал при прощании. – Щечки чудесные. Вы сами – свидетельство того, что будет весна.

Весна 2001 г. – От Вас идет свет. Есть люди – светоносцы.

Они, когда появляются, то как будто вносят огромную лампу.

Это Вы, Светочка Кузьмина и Леночка Земская.

Лето 2001 г. А вот и последняя запись, сделанная его рукой на четвертом томе экспериментального учебника, когда заканчивалось его последнее лето: «Учитель – учителю. Чудесному человеческому сокровищу Гале Ивановой. М. Панов».

В последний раз я была у М.В. 21 сентября, в день его рождения. Это и день Рождества Богородицы. Он лежал похудевший после больницы и был очень слаб, но эмоционально наполнен. Рассказывал о Богородице, которая спасла тонущего в болоте лосенка.

Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 33 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.