WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 19 | 20 || 22 | 23 |   ...   | 33 |

Думаю, что в данном случае «близость» понималась носителями русского языка как регулярность, что, во-первых, было подтверждено в послеэкспериментальной беседе, а во-вторых, в дополнительном эксперименте, когда в качестве единиц использовались уже не слоги, а слова. В простом ассоциативном эксперименте требовалось определить, что ближе: теплый – горячий, горячий – холодный, теплый – холодный; низкий – высокий, высокий – невысокий, низкий – невысокий и т.д. (всего 8 противопоставлений).

Предпочтение, чаще всего, отдавалось жестко антонимическим парам (в эксперименте приняло участие 50 информантов – студенты гуманитарных факультетов). Правда, в отсроченном эксперименте процент предпочтений абсолютных антонимов был невысоким.

Видимо, и здесь регулярность использования жестко противопоставленных единиц, независимо от их статуса, может восприниматься как дихотомическое единство.

Снова возвращаюсь к поставленному вопросу: каким же образом достроить антиномию «культурники» – «прагматики» до триады Думаю, что такая возможность существует, если, опираясь на звуковой строй литературного языка, ориентироваться не на фонетику, а на фонологию. Лингвистам хорошо известно, что фонология гораздо устойчивее фонетики: появление новых фонем, а также замена одной фонемы на другую – явление в достаточной степени редкое. Но здесь сразу же нужно оговорить, о какой фонологии идет речь: «московской», представленной в МФШ, или «ленинградской» – отраженной в концепции ЛФШ. МФШ изначально возникла как прикладное направление в языкознании, теоретические принципы которого должны были обеспечить как возможность создания графической и орфографической систем для бесписьменных народов России (позже СССР), так и условия для реорганизации уже существующих принципов письма. Следовательно, разумнее всего опираться на фонологическую модель «москвичей», которая стихийно и представлена в существующей русской графике и орфографии. Однако, как отмечает М.В. Панов, «беда русской орфографии в том, что она… непоследовательна: в ней сосуществует три принципа, капризно ограничивающие и оттесняющие друг друга.

Именно эта непоследовательность и создает трудности пользования нашим письмом» [Панов 1963: 81]. Собственно, Проект, с разговора о котором я и начала эту статью, отражает принципы, лежащие в основе МФШ.

В качестве примера прокомментирую некоторые из предложений Проекта:

1. Префикс на з/с, отражающий процесс ассимиляции, писать всегда с з, поскольку такое написание отражает фонемную представленность единицы: разбить – разпить (проверочное слово – разлить).

2. Устранить чередования в корнях слов: рост – расти, умереть – умирать, заря – зори и т.д. в пользу обозначения буквой сильной позиции: рости (тем более, что все равно есть подросток);

зоря – зри; умереть – умерать (конечно, ближайший родственник здесь не умерший, а мертвый, но решение комиссии понятно).

3. Унифицировать написания цы–ци: отци, огурци, циц. Это изменение весьма разумно по двум причинам: во-первых, соблюдается фонологический принцип письма, а во-вторых, легко для запоминания: «во всех случаях жи, ши, ци пиши через и».

4. Дать по возможности простые правила выбора написания для всех двусмысленных случаев. Речь здесь идет о традиционных написаниях: вокзал, экзамен, собака и т.д., т.е. о тех словах, в которых имеется гиперфонема. Естественно, что самое простое решение – использовать фонетические написания: вогзал, эгзамен, сабака (кстати, а почему не игзамен или даже игзамин: проверочных же слов для этих случаев нет, но, по-видимому, члены комиссии всетаки старались избежать чрезмерной ломки существующей орфографии).

Я ограничусь приведенными здесь комментариями этих изменений в правилах написания, поскольку не ставлю своей задачей дать детальное представление неосуществленной реформе орфографии. Главное сейчас заключается в другом: специалистам в области лингвистики нужно вернуться к Проекту, а также к многочисленным предложениям и комментариям известных лингвистов, занимавшихся вопросом усовершенствования русской орфографической системы в 60–70-е гг.

Конечно, когда новый проект будет подготовлен, его, наверное, придется представить в средствах массовой информации, однако, учитывая печальный опыт «шестидесятников», следует использовать все допустимые средства суггестии, чтобы успокоить народ. Прежде всего, следует подробно объяснить каждое предполагаемое нововведение, показать, почему оно предпочтительнее существующей нормы написания. Кроме того, наглядно показать, что для тех, кто только приступает к освоению письма, именно предлагаемые правила будут наиболее легко усваиваться; что же касается людей грамотных, то (если они действительно владеют орфографией) перекодировка с одной системы на другую не вызовет затруднений.

Эта закономерность хорошо известна психологам. В те же 60-е гг., когда я была студенткой МГПИ им. В.И. Ленина, А.В. Петровский, преподававший у нас общую психологию, блестяще доказал это.

Артур Владимирович попросил нас, первокурсников, составить список из ста простых существительных, которые затем, прямо на лекции, предъявлялись ему с интервалом в 10 секунд. Все слова затем были воспроизведены психологом в той же последовательности, причем преподаватель заранее предупредил нас, что у него весьма средняя память. После эксперимента он объяснил, что в течение месяца он вызубривал составленный им самим список из сотни существительных. Таким образом, ответ на каждое слово представлял реакцию на стимул. За 10 секунд Артур Владимирович (зрительно или словесно – не знаю) выстраивал связь между ними.

Труднее всего, в случае реформирования орфографии, придется тем, кто плохо владеет нормативным письмом, но даже и эта категория людей окажется в выигрыше: гораздо проще осваивать такие правила, которые можно рационально объяснить.

Библиографический список 1. Григорьев В.П. Обсуждение предложений по усовершенствованию орфографии // Вопросы языкознания. 1965. №1. С. 70–75.

2. Зиндер Л.Р. К итогам дискуссии о русской орфографии // Вопросы языкознания. 1969. №6. С. 56–63.

3. Николаева Т.М. Диахрония или эволюция (об одной тенденции развития языка) // Вопросы языкознания. 1991. №2. С. 12–26.

4. Панов М.В. Об усовершенствовании русской орфографии // Вопросы языкознания. 1963. №2. С. 81–93.

М.Г. Шкуропацкая Проблемы системного изучения синтаксиса русского языка в школе и в вузе Языковая системы, полевая модель, структура предложения, семантика предложения.

Abstract. Article is devoted the description of system studying of syntactic units at school and in high school taking into account modern models and approaches.

Изучение любого предмета в школе или в вузе призвано формировать у учащихся научный взгляд на рассматриваемый объект.

Не является исключением и русский язык.

Язык, как известно, является системным явлением. Он представляет собой сложную материально-идеальную систему, полное и всестороннее осмысление которой является одной из основных задач лингвистики. И если школьное преподавание родного языка стремится к научному осмыслению своего объекта, то оно, вероятно, должно быть ориентировано на формирование системного мышления, которое способствовало бы осознанию языка именно как системы.

В лингвистике существуют различные конкурирующие и альтернативные теоретические представления о языковой системе – ее модели, которые также называются «языковыми системами».

В основе современного представления о языковой системе и одной из популярных ее моделей находится идея уровневой организации языка. Эта идея, по-видимому, была заимствована лингвистикой из биологии и получила широкое распространение в середине двадцатого века. Если в биологии понятие более высоких уровней и более низких уровней связывается с идеей развития, в лингвистике уровневая организация языка предполагает условное выделение «низших» уровней языка как результат своего рода расчленения «высших» уровней. Хотя реальное направление развития при этом может иметь обратный характер – от единицы высшего уровня языка к единице низшего. Например, история языка устанавливает, что морфемы являются единицами, производными от слов, а слова – производны от предложений.

Одним из уровней, на которые членится язык, является синтаксис. В определении синтаксиса, как правило, отражается именно уровневая модель языковой системы. Например, в учебнике С.Г. Бархударова синтаксис – это «раздел науки о языке в котором изучаются строение и значение словосочетаний и предложений» [Бархударов 1985: 32]. Сравним с учебником М.М. Разумовской: «Синтаксис – раздел языкознания, изучающий способы соединения слов и форм слов в словосочетания и предложения; способы соединения простых предложений в сложные, а также изучающий сами словосочетания и предложения» [Разумовская 2004: 20]. Очень близким по содержанию является определение синтаксиса и в наиболее авторитетном издании, посвященном описанию грамматического строя современного русского языка – Русской грамматике [Русская грамматика 2005: 5].

Своеобразием уровневой модели языковой системы является стремление представить язык как симметричную и идеально упорядоченную систему. Однако язык отнюдь не представляет собой абсолютно гармоничной, симметричной и идеально упорядоченной системы. Наряду с систематизированными однопорядковыми явлениями, в нем имеются также маргинальные и идеосинкретические явления, образуемые неоднородными элементами.

В связи с этим большую популярность в современной лингвистике приобретает полевая модель языковой системы. Понятие поля в грамматике разрабатывается в советском языкознании с 60–70-х гг.

XX в. Во многих отношениях оно опирается на теорию понятийных категорий И.И. Мещанинова и на учение В.В. Виноградова о модальности как семантической категории, имеющей в языках разных систем смешанный лексико-грамматический характер. Наиболее полно принципы выделения функционально-семантических полей представлены в функциональной грамматике А.В. Бондарко. Главным принципом полевого моделирования системы языка служит объединение языковых единиц по общности их содержания – семантического или функционального. Структурной спецификой полевой модели языка является выделение в поле ядра (центра) и периферии. Ядерные элементы языкового поля наиболее специализированы для выполнения функций поля, они наиболее частотны и функцию поля выполняют наиболее однозначно. Периферию образуют языковые единицы с неполным набором этих признаков;

их интенсивность может быть существенно ослаблена. Границы между ядром и периферией нечетки, размыты и переход от ядра к периферии осуществляется постепенно. Можно сказать, что синтаксическая подсистема представляет собой совокупность полей, в границах которых по разным основаниям объединяются синтаксические единицы.

Приведем пример. Существует закон, который гласит, что среди существительных подлежащим считаются только те словоформы, которые имеют именительный падеж. Поэтому словоформа бабушка в предложении Бабушка не спит, – подлежащее, а в предложении Бабушке не спится, – не подлежащее. Однако есть и примечание к закону: подлежащими могут считаться слова любых частей речи, употребленные в функции существительного (Все собрались;

Учащиеся встретились; Семеро опоздали; Новенькие перешептывались; Каждый из нас волновался). Это позволяет говорящему / пишущему делать подлежащим буквально все, что попадает в фокус его внимания: Ведущие профессора обучают его по новой программе; Он обучается по новой программе у ведущих профессоров;

Обучение у него по новой программе; Твое «ах!» никого не волнует; Учится – это слабо сказано; «Я сейчас принесу» длится уже целый час). Подлежащим признается такое признаковое слово, как инфинитив с функцией темы: Позвонить не мешает; Летать – мое призвание; Курить – здоровью вредить! Из всех представленных способов выражения подлежащего морфологическим эталоном тем не менее является номинатив – имя существительное в именительном падеже. Ему свойственно предметное значение и независимая форма. Аналогичным образом свойства подлежащего выражаются при помощи местоимений-существительных (Я эту землю люблю: Кто-то спал камнем на диване). Слова других частей речи выступают в роли номинативного подлежащего только как субстантивированные, т.е. выражающие несвойственное им предметное значение. При этом функционально преобразуются и их морфологические свойства.

Обратимся к содержанию тех формулировок в школьных учебниках, в которых содержится описание различных способов выражения подлежащего. С учетом полевого принципа системно ориентирующими являются следующие формулировки: «подлежащее обычно выражается», «подлежащее может быть выражено», «в роли подлежащего выступает также», «в функции подлежащего могут быть» [Бархударов 1985: 35], «чаще всего подлежащее выражается», «подлежащее может быть выражено», «в качестве подлежащего может употребляться» [Разумовская 2004: 49]. Формулировка «подлежащее может быть выражено» (списком перечисляются возможные формы выражения подлежащего) без характеристики их функциональной значимости [Бабайцева 2002:214], на наш взгляд, не обладает такого рода системной направленностью.

Таким образом, трудности системного представления синтаксиса в школе, с одной стороны, обусловлены, на наш взгляд, недостаточной разработанностью общих принципов системного подхода к изучению языка как предмета школьного курса. Однако, с другой стороны, они определяются и тем, что в современном теоретическом языкознании не существует единого по концептуальной базе синтаксиса. Обобщая множество имеющихся характеристик единиц, проблематики, аспектов синтаксиса, включая и «школьный синтаксис», это множество можно свести к двум принципиально различающимся синтаксисам – «узкому» (формальному) и «широкому» (коммуникативному).

Формальный синтаксис, хронологически первый – классический, от античности до наших дней определяется как часть грамматики или даже вся грамматика (с учетом или вычетом морфологии).

Его предмет – «грамматическая структура связной речи». Центральная единица – предложение-конструкция – с ее грамматическими признаками, компонентами (членами предложения), классификационными грамматическими признаками в системе типов простых, сложных, двусоставных, односоставных, неосложненных, осложненных, нераспространенных, распространенных предложений.

В рамках этого синтаксиса как особые объекты рассматриваются модели (схемы) построения простых предложений, словосочетаний, текстов («сверхфразовые единства», «сложные синтаксические целые»).

Pages:     | 1 |   ...   | 19 | 20 || 22 | 23 |   ...   | 33 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.