WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 74 | 75 || 77 | 78 |   ...   | 81 |

1. праздник: речь идет о том, что накануне праздника в воскресенье рано утром двор украшают букетами из базилика: «…чи ги е примела / с китка бял босильък» (Кауфман 1982: 615).

2. в другой песне Приазовья парень просит свою мать женить его, мотивируя это тем, что он – молод, и его любят девушки: « …– Жени ма, мамо, годи ма, / дорде съм младо, зилено, / дорде съм китка босилек,…» (Кауфман 1982:

639). Как видим, в данном случае базилик явлется символом молодости, мужской красоты.

3. весна: обращаясь к Лазарю, поющие радуются приходу весны, цветению базилика: «…И моравата люлика / И кичастия бусилякъ» (Песните 2002: 29).

Что касается песен метрополии, то здесь василек имеет следующее символическое значение:

1. счастливая семейная жизнь: базилик – это растение, широко применяемое в народных обрядах. Девушка, которая хочет удачно выйти замуж и быть счастливой, плетет венок. Парень, если хочет на ней жениться, по традиции этот венок забирает: «…на венецот девет китки, / девет китки босилкови, / десетата, подлескова» (Арнаудов 1962: 355). В песне «Златари и мома» девушка сеяла базилик, желая, чтобы выросли драгоценные камни: «…ран босилек сеяла. / Славянские литературы Не ся роди босилек…» (Арнаудов 1962: 370). Поэтому, когда пришли «ювелиры» (сваты), то они оценили не камни, а невесту: «…в градината, в босильоко.

/ Си извади фърчко ноже, / си посече бел босильок…» (Арнаудов 1962: 411).

2. трудолюбие: в лазарских песнях тесно переплетены между собой такие образы, как любовь, труд, дом, природа, надежда на хороший урожай. В данном случае это символическое значение обраховано вследствие метафоризации признаков базилика. У пахаря оглобли сделаны из базилика, который пахнет так, что пробуждают природу: «…босилкьови му жеглите. / Босильок млогу мерише…» (Арнаудов 1962: 433).

Таким образом, проведенное нами исследование показывает, что объем символического значения растения босилек в лазарских песнях приазовских болгар является болем широким, чем в аналогичных песнях метрополии. Объяснение этому, на наш взгляд, – во влиянии украинского народного творчества.

Перспективой нашей дальнейших исследований является дальнейшее сопоставительное изучение флористической символики болгарских народных песен.

Конева 1992 – Конева Я. Народно-песенная культура болгарской диаспоры в Украине :

автореф. дис. ….канд. филол. наук: 10.01.09 / КГУ им. Т.Г. Шевченко. Киев, 1992.

Шумада 1970 – Шумада Н. Спільні риси болгарської та української епічної пісенності // Изследвания в чест на академик Михаил Арнаудов. Юбилеен сборник. София: Издателство на БАН, 1970. С. 359–366.

Стоянов – Стоянов І. А. Давні лексичні елементи в народних піснях болгар України й Молдови // Болгаристика в системе общественных наук: опыт, уроки, перспективы.

Тезисы докладов и сообщений Второй всесоюзной конференции по болгаристике (II Дриновских чтений). Харкiв, 1991. С. 143–144.

Михина 1994a – Михина Н. Состав и функции именований женских персонажей в болгарском фольклоре // Актуальные вопросы теории язика и ономастической номинации: сб. научн. статей. Донецк, 1994. С. 115–131.

Михина 1994b – Михина Н. Состав и функции именований мужских персонажей в народных песнях болгар Украины и Молдовы // Восточноукраинский лингвистический сборник. Донецк, 1994. С. 100–108.

Кауфман 1982 – Кауфман Н. Народни песни на българите от Украинска и Молдовска ССР: в 2 т. София: Издателство на Българската Академия на Науките, 1982. Т. 1.

Песните 2002 – Песните на Бердянските българи / Събрал и наредил Ат. Вас. Върбански.

София, 2002.

Арнаудов 1962 – Арнаудов М., Вакарелски Хр. Българско народно творчество: в 12 т.

София: Български писатели, 1962. Т. 5.

ПРОБЛЕМЫ ПЕРЕВОДА Е. Е. Бразговская (Пермь) Милош – переводчик Милоша Переводческая деятельность Чеслава Милоша рассматривается в контексте литературного билингвизма, аспектами которого выступают создание текста на другом языке, перевод и автоперевод (Grosjean 2010). Ситуация многоязычия (контекст всей творческой жизни Милоша) предопределила его профессиональный интерес к проблемам философии языка: существованию человека в языке (zadomowienie si w jzyku), переходу из одного языкового «дома» в другой.

По числу страниц Милош-переводчик доминирует над Милошем-поэтом (Czarnecka 1983). Перевод понимался им, прежде всего, с философской точки зрения: это основной механизм отношений человека с миром, языком и культурой. Как переводчик-практик, Милош расширил многоаспектную модель перевода, предложенную Р. О. Якобсоном (межъязыковой перевод, интраязыковой, межсемиотический). У Милоша это четырёхмерная модель.

1. Поэт выступает посредником между миром и человеком. Текст – инструмент перевода мира на (вербальный) язык: … uporzdkowa rzeczywisto i tumaczy na jzyk (Miosz 2000).

2. Межъязыковой перевод – мост между культурами. Милош известен как переводчик Библии (на польский язык). В Беркли он считал своим долгом «представлять» польскую и русскую поэзию англоязычному читателю (издание антологии «Postwar Polish Poetry», переводы текстов И. Бродского и др.).

3. Неединичны для Милоша и опыты интраязыкового перевода. Речь идёт о жанре текстов, в структуру которых включаются авторские комментарии-метатексты («Niebo», «A Philosopher’s home»).

4. Практика межсемиотического перевода (создания вербального метатекста о текстах живописи) реализована, например, в сборнике «То» (2000): «O! (Gustav Klimpt)», «O! (Salvator Rosa)».

Автоперевод (непосредственный предмет данной работы) можно рассматривать как вариант межъязыкового перевода, выполненного автором текста1.

Одновременно в автопереводе сильна интраязыковая составляющая. Ч. Милош, как и И. Бродский, считает, что поэт, даже в случае создания текста на другом языке, не выходит полностью из пространства родного языка:

Моё мышление очень тесно связано с коконом того языка, в котором я родился. Языковое мышление – это особенность моего личного билингвизма. Даже оставаясь в среде английского языка, я ощущаю влияние польского (Miosz 2006).

Понятие автоперевод не тождественно понятию «авторизованный» перевод (авторская стилистическая правка перевода, выполненного другим человеком).

Проблемы перевода Автоперевод меняет систему отношений между исходным текстом (оригиналом) и текстом вторичным (переводом). Текст автоперевода также является авторским текстом. Таким образом, в анализе транслингвистической практики устанавливаюся отношения между двумя текстами одного автора.

Милош стал переводчиком Милоша по ряду причин. Это недовольство качеством переводов, выполненных другими переводчиками. Начиная с 1970 г., Милош считал необходимым редактировать их тексты. Неизбежно приходило стремление общаться с англоязычной читательской аудиторией без посредников. Как оказалось, в большей степени Милоша удовлетворяли собственные переводы. Он хотел быть не просто известным, но правильно воспринимаемым в англоязычной среде как поэт и мыслитель. Так создавалась «стратегия самопрезентации» (Karwowska 1998).

В Беркли (с 1960 г.) Милош остро переживал, что для американской общественности он известен как профессор славистики, переводчик, эссеист, но не поэт. Поэтическая карьера в Америке началась с выхода на английском языке сборников «Selected poems» (1978), «Bells in Winter» (1978), «Selected poems» (1983), «The Witness of Poetry» (1983). Качество переводов, сделанных Милошем самостоятельно или в соавторстве с его студентами (Ричардом Лоури) и друзьями-поэтами (Робертом Хассом, Леонардом Натаном, Робертом Пински), обеспечило рецепцию Милоша в среде его второго языка (Carpenter 2003).

Сопоставительный анализ польскоязычных оригиналов Милоша и автопереводов на английский язык проводится на примере текстов, посвященных проблемам философии языка: «Veni Creator», «Na trbach i na cytrze» («With trumpets and zithers») и др.

Переводы Милоша опровергают известное положение Р. Фроста: essential poetry is untranslatable; in other words, that poetry is better, the less translatable it is. Ср.: в Нобелевской лекции Милош также упоминает о непереводимости польской литературы и своих поэтических текстов, в частности.

Переводческую стратегию Милоша отличает установка на резистивный перевод: максимальное приближение к своему «оригиналу», нежелание использовать стилистические приёмы принимающего языка. По существу, он создаёт очень точные переводы, сохраняющие важнейшие особенности своей стилистики: форму, сопрягающую пространства поэзии и прозы (formа bardziej pojemnа); текстовую полифоничность, многоязычие (multivocal text); ритм;

принцип «дистанцированности» от объекта речи и говоримого и др. В переводах Милоша учтены «разрывы» (gaps) между текстовой памятью, системой концептов англо- и польскоязычного читателей. Например, увеличивается степень эксплицитности интертекстуальных отсылок и др. Подобная самопрезентация, как ни парадоксально, ближе не к переводу, а к созданию текста на английском языке.

В ходе работы над переводами своих текстов Милош осмыслял возможности билингвального мышления. Создание текста на другом языке позволяло 398 Проблемы перевода видеть родной язык в некотором «отдалении», обнаруживая в нем ранее не замеченные возможности. Одновременно происходило открытие новых возможностей выражения и на втором языке. В пространство американской культуры Милош (как и Бродский) вносил собственный способ употребления языка (английский язык с польским акцентом). В сопоставлении «характеров» двух языков (jzykowy wymiar), рождалось обострённое чувство Языка как такового.

Автоперевод открывал не замеченные (автором!) смысловые оттенки собственного «оригинала».

Grosjean 2010 – Grosjean F. Bilingual: Life and Reality. Harvard: Univ. Press, 2010.

Czarnecka 1983 – Czarnecka E. Podrzny swiata: rozmowy z Czesawem Mioszem i komentarze. New York: Bicentennial Publishing Corporation, 1983. S. 365.

Miosz 2000 – Miosz Cz. Ziemia Ulro. Krarw: Znak, 2000. S. 72.

Miosz 2006 – Miosz Cz. Conversations. Missisippi: University Press of Missisippi, 2006. P. 4.

Karwowska 1998 – Karwowska B. Czeslaw Milosz’s Self-presentation in English-speaking Countries // Саnadian Slavonic Papers. Volume: 40. Issue: 3/4. 1998. Pр. 273–278.

Carpenter 2003 – Carpenter B. The gift returned: Czesaw Miosz and American Poetry // Living in Translation: polish writers in America / Ed. by Halina Stephan. Amsterdam – New York, 2003. Р. 48.

Г. М. Васильева (Новосибирск) «Фауст» И. В. Гете в переводе А. Овчинникова как источник реконструкции славянской культуры «Фаустъ. Полная немецкая трагедия Гёте, вольнопереданная по-русски А. Овчинниковым» (Рига, 1851 г.) представлена в единственном прижизненном издании.

Овчинников создает авторское художественное произведение, насыщенное экуменической дидактичностью («Человек ничего не может понять без образов»). Овчинников хорошо знает историю славянских древностей и мифологию, обычаи родной и чужой старины. В предисловии он пишет: ««Надобно было перебрать весь запас наших областных речений, общенародных поговорок и т. п. и при том, для большей выдержки знаменательности оригинала, надо было собраться со всем сказочным духом русского мудрословия», тем самым подчеркивая фольклорный характер своего перевода. В этой связи можно вспомнить не только авторские имитации фольклорных текстов, популярные в конце XVIII–первой трети XIX вв., но и многочисленные «народные песни», имеющие конкретного автора. По определению А. Овчинникова, «Фауст» Гёте – «притча» «с духом какой-то сказочности». Слово «притча» в Древней Руси обозначало вымысел, имевший благочестивое задание (в отличие от «баснословия» с устойчивыми отрицательными оттенками значения).

Стихи Овчинникова была созданы им вне жанровых рамок трагедии. Они представляют архаическую и былинно-песенную традицию. «Гей, птица вольПроблемы перевода ная воръ-Воронъ! / Приказъ про васъ: изъ этихъ сторонъ / Лететь во все вороньи крылья / Чрезъ степь, бурьянъ, черезъ ковылья. / За круть-крутизны, за высь-горы, / Въ те даль-далекия глубь-норы». Семантическая структура сюжета имеет глубокие корни и в фольклоре, и в нравственно-назидательной традиции. Это поистине огромный массив морализаторских сочинений – притч, «синодиков», «эмблемат» «лексиконов», снабженных лубочными иллюстрациями.

В переводе даны готовые риторические модели, издревле использовавшиеся искусством в качестве парадигмы для поэтических описаний и организации текста. Поэтика риторических фигур воспроизводит церковно-декоративный стиль: «Кто сбился въ трехъ заповедяхъ / Тот верно ходитъ въ доведяхъ». Знаменательно соотнесение с церковнославянским и древнерусским языками («И такъ я есмь – и долженъ быть деловъ»), формы звательного падежа – «Мой старче!», и т. д. Стихи расположены на линии «словоизвития», идущей, через Епифания Премудрого, от русской агиографии Средневековья. Автор ведет поиск глубоких корней cлов: «Основу «гриф» верней по корнеслову: / Графья, гребуля, грубый, грабля, гречь – / Ужъ словотолку ты не поперечь / Какъ въперекор толкуетъ».

Морфологические аномалии в языке представлены устаревшими формами словоизменения либо их функционально-стилистическими эквивалентами. Корневая контаминация и аттракция словоформ порождают некий третий смысл («Требесить тамъ со знатными требесья»). Деривационные превращения корней создают новые метафорические ряды. Слово деформированное, с усеченной серединой или лексической частью бывшего целого все же обладает неким семантическим содержанием, пусть даже закодированным в глубинах внутренней формы. Поэт придает теме заостренную афористичность. Завершающая часть строф осознается им как эпиграмматический синкрисис. «Того-гляди, подымутся изъ тины / Все водяные…раскачаютъ море / И запируютъ снова – на просторе».

В силу лексической изощренности возникает «темный» текст. Этот стиль связан с образом имплицитного автора – народного философа-самоучки, читавшего ученые книги и стремящегося быть по-ученому убедительным. Происходит сплав таких элементов, как народное любомудрие (сопряженное с малограмотностью), «сциентизм» и лиризм. Подобное косноязычие чревато погружением в мучительное состояние «томления по пониманию». А. Овчинников обладал лингвистической и литературоведческой эрудицией. Он увидел суть трагедии не в структуре действия, но в построении художественного мира Гёте. Образуются смысловые оппозиции: разумное – заговорная магия и музыкально-фонетическое словотворчество; рациональное – случайное, «наобумное».

На этом пути возникает что-то вроде «неошишковизма», но не от неприязни к «чужесловам», а от желания расширить возможности языка.

Pages:     | 1 |   ...   | 74 | 75 || 77 | 78 |   ...   | 81 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.