WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 69 | 70 || 72 | 73 |   ...   | 81 |
Существенного пересмотра подверглось рассмотрение разных типов литературных взаимоотношений между южнославянскими литературами – от тесного их взаимодействия, порой даже слитности литературных процессов (македонско-болгарские отношения, сербо-черногорские, боснийско-хорватские и боснийско-сербские) до феномена двойной литературной принадлежности Исходя из основной задачи – дать возможно широкому кругу читателей (не только славистам, но и специалистам по западноевропейским литературам и вообще всем интересующимся славянскими литературами) получить компактно изложенные сведения об основных этапах развития всех южнославянских литератур, присущих им типологически общих чертах и различиях между ними, их эволюции, степени их включенности в европейский литературный контекст, а также познакомить с творчеством самых значительных представителей в каждой национальной литературе – в Лексиконе даны статьи общего плана, характеризующие периоды и направления, и портреты писателей – они составляют основной костяк книги. Особое внимание обращено на включение в постатейную и общую библиографию переводов произведений южнославянских писателей на русский язык и научных работ отечественных ученых об их творчестве, что делается впервые.

368 Славянские литературы З. И. Карцева (Москва) Парадоксы жанра: роман эпохи конца литературоцентризма (на материале русской и болгарской прозы) Проблема «конца литературы» в последние годы – в центре внимания целого ряда серьезных исследователей (философов, филологов, искусствоведов, критиков). Но характерно, что и сторонники эсхатологических идей Освальда Шпенглера (В. Мартынов, М. Виролайнен, И. Кондаков, Е. Абдуллаев), явно испытывающие своего рода «эстетическую усталость» (С. Гандлевский) от «передоза» ярких эстетических теорий 80–90-х годов, эти новые пророки «заката и конца искусства, литературы и вообще всяческого искусства» (Е. Абдуллаев), и их оппоненты (А. Латынина, И. Роднянская, Л. Бакша), отрицающие инволюционность современных процессов в культуре, сходятся в одном: с литературой что-то происходит, что-то странное и непонятное. Что-то действительно кончается: идет явный процесс «убывания», и «нынешнему взгляду открывается не столько горизонт, сколько обрывистый рубеж»1.

Но что именно кончается Современная культура утрачивает свою литературоцентричность, привязку к литературно-словесным формам самопрезентации, вербальному выражению идейно-образного содержания своего времени. Литература – уже не центр нашей культурной вселенной, она лишилась своей онтологической сущности.

Впрочем, такое уже случалось, например, в русской классической литературе Х1Х века (победа «критикоцентризма» Белинского, Чернышевского и др.), затем в период Серебряного века, когда невербальные виды искусства (изобразительное, музыкальное, театрально-зрелищное, а позже – и кино) активно демонстрировали свою «культурную эмансипацию», творческую независимость от литературы и словесных средств. Третья фаза кризиса русского литературоцентризма (по И. Кондакову) приходится уже на советский период истории русской литературы, подвергавшейся сильнейшей политизации и идеологизации.

Ну и, наконец, в наши дни литературы практически всех стран ( в том числе, разумеется, России и Болгарии), пройдя «точку невозврата» (В. Мартынов) в своем регрессивном движении по нисходящей, становятся объектом самого мощного, четвертого, кризиса литературоцентризма – одноуровневой (или даже уровня «минус один») стадии «непосредственного бытия» «пластмассового века» (М. Виролайнен).

Правда, причин, приводящих к размыванию литератроцентризма, сейчас явно прибавилось.

Абдуллаев Е. Экстенсивная литература 2000-х // Новый мир. 2010. № 7. С.185.

Славянские литературы Это, прежде всего, уже знакомое, но неизмеримо усилившееся наступление на современную литературу эстетики невербальных (визуальных, аудиальных, пластических) искусств (музыки, живописи, театра, кино), освободившихся ради «взаимного искупления» от своего «эгоизма» (Р. Вагнер); влияние TV с его клиповым нелинейным сознанием и лоскутным одеялом клишированных фрагментов, но (особенно! конечно же!) разрушительное обаяние Его Величества Интернета, кардинально изменившего наши представления об Авторе и его возможностях в виртуальном мире.

И все-таки главная причина – воздействие РЫНКА (как такового) и рынка развлечений, признающего за литературой одну-единственную социально-эстетическую функцию и цель – приносить удовольствие новому (массовому или гламурному) читателю (П. Бурдье).

Эта «приносящая удовольствие» литература, ставшая периферией актуальной массовой культуры или ядром элитарной литературы ad marginem1, радостно-готовно капитулировавшая перед рынком, все чаще превращается в комфортный досуг, приобретая откровенно товарный вид «литературного продукта» – бренда, успешно (или не слишком) продаваемого на рынке.

Современная массовая литература (как в России, так и в Болгарии), активно включившаяся в производство и рекламирование потребительских ценностей капитализма, пропаганду гедонистических, гламурных устремлений основной части публики с ее элементарным, вегетативным восприятием жизни на уровне первосигнальной системы, обращается к таким отшлифованным читательским спросом жанровым моделям, как детективный, приключенческий и любовный роман, триллер и фэнтези, следуя нормам, стереотипам и мифам, принятым в обществе потребления.

А в итоге это приводит к опрощению, упрощению, нивелированию индивидуальных и национальных отличий авторов, к стандартизации всего и вся – тем, героев, сюжетных ходов, языка и стиля, ко «всеядности», жанровому синкретизму, размыванию жанровой системы, все чаще предлагающей всевозможные «странности» и «парадоксы» типа романа-комикса, -фуги, -квеста, -хайку, -паззла, -аудиокниги, -fusion, -конспекта, -«пурги», «филологического» романа.

Из последних русских новинок стоит упомянуть нано-роман екатеринбургского автора Владимира Блинова «Роман без названия», состоящий всего из слов: «Не надо. Я сама»; поп-арт роман Олега Сивуна «Бренд» (2008), написанного в форме романа-словаря, зафиксировавшего 26 (в соответствии с английским алфавитом) брендов современности и гаджетов, этих «протезов» новой цивилизации; роман Дмитрия Данилина «Горизонтальное положение» (2010) – дневник героя – литературного «поденщика», монотонно-равнодушно Которая, впрочем, для большей доходчивости своих «высоких» идей не прочь воспользоваться и приемами масскульта.

370 Славянские литературы «переползающего» из одного пустого дня в другой в своей «нудятине» – предельно клишированных, примитивных записях, которые представлены в виде коротких назывных предложений, состоящих из несуразных и забавных отглагольных существительных вроде: «Заказывание напитков и закусок. Выпивание напитков и закусывание их закусками». «Принятие горизонтального положения. Сон».

О. М. Косюк (Бердянск) Масове мистецтво та фольклор (компаративний анализ явищ у контекстi новiтньо культури) Кожне суспільство має сукупність культур, одна з яких домінуюча. У суспільствах сучасного типу (з модерністською шкалою цінностей) ведучою вважається культура, орієнтована на масове споживання виробленого духовного продукту. Термін «масова культура» з`явився в американській пресі у кінці сімдесятих років 19 в. та утвердився в 1944 році після виходу у світ «Теорії популярної культури» Дуайта Макдональда. З того часу під масовою культурою розуміється сукупність культурних споживацьких цінностей, що потрапляють у широке публічне використання за посередництвом засобів масової комунікації.

На означення мистецтва, призначеного для масового споживача, теоретики естетики, літератури та масової комунікації уживають не однакову термінологію:

«масове мистецтво», «популярне мистецтво»; «бульварна», «популярна», «комерційна», «лубкова», «тривіальна», «низова», «ринкова» культура, «індустрія культури» (Т. Адорно), «індустрія свідомості», «кіч» (К. Грінберr), «фольклор індустрійної людини» (М. МакЛюен). Оскільки «народне» (фольклорне) є надзвичайно потужним фактором існування людської цивілізації. Прослідкуймо, яке ж його місце у сучасній масовій комунікації.

Проблеми співвідношення фольклору та дискурсів і текстів новітнього інформаційного простору (популярного мистецтва) потрапляли в поле зору новітніх досліджень Дж. Віко, Й. Г. Гердера та ін. Проаналізувавши названі феномени, вчені прийшли до висновку, що фольклор та масова культура не є поняттями абсолютно синонімічними. Фольклор базується на певних традиціях, які відображають народні помисли та настрої, масова ж культура таких традицій не знає, вона вносить у все елемент новизни, відповідно до запитів аудиторії. Фольклор завжди національний за змістом. Масова культура має космополітичний характер. Фольклор – це усна народна творчість. Масова культура використовує для поширення засоби масової комунікації. Доведено, що напередодні третього тисячоліття фольклору, у традиційному розумінні цього слова, у промислово розвинутих суспільствах не існує. Відмирання фольклору певною мірою вплинуло на розвиток масової комунікаційної культури. Не викликає суСлавянские литературы мніву лише те, що обидві культури – це культури народні (якщо під народом розуміються «маси» (населення)).

В одній із праць ситуацію взаємопереходу аналізованих явищ К. Грінберr визначає як кіч (від англ. kitchen – кухня). Вчений пише про те, що осідлі у містах селяни, навчившись читати й писати, не отримали одразу можливості повноцінного дозвілля та смакової освіти для того, щоб насолоджуватись міською культурою і, втративши інтерес до усної народної творчості (що пов`язана із селянським побутом і доволі непривабливими цінностями) та потрапивши у ситуацію нудьги, природньо почали вимагати від суспільства забезпечення доступної їм культури. Соціальною батьківщиною кічу, на думку Грінберrа, слід вважати марrіналії промислових центрів. Щоправда постає питання про те, чи аналізоване Грінберrом явище (особливість якого – ностальгія за архетипною ясністю) дійсно псевдофольклор («фейклор» – в інтерпретації американських вчених) чи доволі трансформований, але все ж – фольклор.

Чимало дослідників дотримуються тези, що окремі низові фольклорні жанри на зразок різдвяних та великодних орацій, а також травестії, застільні пісні, сороміцька любовна лірика можуть характеризуватися як масові (на наш погляд, саме вони – у дещо деформованому вигляді – з’являються нині на шпальтах періодичних видань та у просторі медіа). Підставою для такого твердження є передусім їхня поширеність. Однак відмінність між фольклорним і нефольклорним полягає у способі творення: за явищами масової культури, як правило, стоїть автор, у той час як фольклорне (колективне) позбавлене голосу творця. Такої думки дотримувався Ю. М. Лотман, котрий у численних працях зазначав, що між «низовою» та «масовою» культурами у жодному разі не варто ставити знак рівності, бо перша з них – явище незмірно об`ємніше й глибше. Тому під визначення придатних для масової комунікації потрапляє лише частина низових жанрів, що орієнтуються головно на успіх.

Хоча цілком очевидно (і це одразу кидається у вічі), що масова культура (особливо у техногенному вияві – модифікації майданно-карнавальних дійств) таки базується на фольклорі (його низових жанрах – складникові спіднього вертепного ярусу): техногенні еротичні медіа-програми еквівалентні формам молодіжного флірту усіх народів світу (особливо українським вечорницям та «вулиці»; комічні, травестійні, маріонетково-травестійні, безумовно, сягають своїм корінням сатурналій та середньовічної карнавальної сміхової культури; музичні, кулінарні, про світ моди і навіть спортивні програми – обов`язковий компонент найдавніших ритуалів, як і реклама (інваріант ярмаркового), фантастика та жахи. Достеменно відомо, що в основі інтелектуальних, реальних, комунікативних капітал-шоу лежить не що інше, як один з найдревніших обрядів людства – ініціація.

Як бачимо, так зване масове мистецтво – продукт роботи багатьох поколінь.

І хоча маскульт не є фольклором у чистому вигляді, він все одно дуже тісно пов’язаний з народною творчістю (і певною мірою виконує її функції).

372 Славянские литературы Я. Ю. Кресан (Москва) Семантика мотива разбойника (на примере романа Ладислава Тяжкого «Аменмария») Мотив разбойника давно известен как фольклору, так и мировой классике (Ф. Шиллер «Разбойники», А. С. Пушкин «Капитанская дочка» и др.). Особое развитие данный мотив получает в эпоху романтизма, в частности в словацкой литературе. Там, как и в польской, так и в чешской литературе складывается образ благородного разбойника Яношика (zbojnk Jnok).

Яношик – реальная историческая личность. Он служил в армии Ференца Ракоци, выступавшей против австрийского владычества. Впоследствии Яношик становится во главе разбойнической «шайки», что и предопределяет его судьбу. В 1713 году он был казнен. Образ Яношика был подхвачен словацкими романтиками, и по-видимому, неслучайно. В 19 веке в Словакии шла борьба за выделение словаков в отдельную нацию в рамках Венгерского королевства и Австрийской империи. Писатели-романтики искали идеал борца, поэтому, взяв его в качестве примера, они наделяют его положительными качествами. Образ Яношика появляется в балладах, поэмах и драматических сценах Янко Краля, Яна Ботто, источниками которых в том числе стали устные предания, легенды, фольклор.

Благородный разбойник попадает в различные ситуации. С одной стороны, он нападает, грабит, убивает, с другой – защищает, спасает и одаривает, освобождает из плена.

В исследовании мотива как теоретического понятия можно выделить два методологических подхода. Вслед за А. Н. Веселовским и его «Поэтикой сюжетов» мы называем им «простейшую повествовательную единицу». Согласно Б. В. Томашевскому, это составляющая эпизода, описывающая «отдельные действия, события или вещи»1. То есть первый методологический подход рассматривает мотив на уровне сюжета. Вместе с тем существует и мнение Б. М. Гаспарова. Для него мотивом может быть любой предмет, то есть «любое смысловое “пятно”»2. Но во всех трактовках подразумевается значимость, повторяемость, то есть репродуктивность того или иного элемента текста.

Мотив разбойника, описанный нами выше, вновь появляется в XX веке в романе Ладислава Тяжкого «Аменмария, одни хорошие солдаты» (1964), посвященного Второй мировой войне. В роли «разбойника» выступает Матуш Зраз, сержант-картограф, которого из братиславских казарм отправляют воевать на Восточный фронт на стороне фашистов.

Томашевский Б. «Поэтика». М., 1996. С. 71.

Гаспаров Б. М. Литературные лейтмотивы: Очерки русской литературы XX века. М., 1994. С. 30–31.

Pages:     | 1 |   ...   | 69 | 70 || 72 | 73 |   ...   | 81 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.