WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 14 | 15 || 17 | 18 |   ...   | 81 |

(4) Северная и южная части клина центр клина. Северная и южная части клина характеризуются одинаковыми явлениями, типичными для восточноболгарского ареала в целом, выявляя при этом самые сильные связи с мизийским ареалом, а центр клина связывается с подбалканским говором.

(5) Восточная часть клина западная часть клина. Восточная часть клина имеет мизийский характер, а западная часть – подбалканский. Границей между двумя ареалами является река Тунджа.

Установленные типы членения загорского клина показывают, что мы действительно имеем дело со смешанным говором, но получился он не в результате взаимодействия северовосточных и юговосточных диалектов, как полагали С. Б. Бернштейн и Е. В. Чешко, а вследствие смешения двух северо-восточных диалектов – мизийского и подбалканского. В дальнейшем следует продолжить картографическую работу, уточнить ареал загорского клина и отграничить его от подбалканского говора, который в классификации С. Б. Бернштейна и Е. В. Чешко является частью загорского клина.

На базе разных типов членения загорского клина можно реконструировать три этапа заселения этого района:

(а) Членение (5) на восточную и западную часть отражает заселение мизийского населения из района около Шумена, Преслава и Провадии вдоль реки Тунджи, вероятно, не только на востоке, но и на западе от нее;

(б) Членение (3) устанавливает в самой южной части клина либо рупский субстрат, либо более поздний рупский же суперстрат, возможно, в результате переселения из области около городов Чирпан и Харманли;

(в) Как показывают членения (1), (2), (4) и (5), область загорского клина была залита миграционной волной с запада, из ареала подбалканского говора.

В центральной и южной части клина утвердился подбалканский говор, но сохранился и тонкий слой мизийских диалектных особенностей.

БДА – Български диалектен атлас. София: Издателство на Българската академия на науките. Т. 1. Югоизточна България, 1964; Т. 2. Североизточна България, 1966; Т. 3.

Югозападна България, 1975; Т. 4. Северозападна България, 1981.

Бернштейн, Чешко 1963 – Бернштейн С. Б., Чешко Е. В. Классификация юго-восточных говоров Болгарии // Известия АН СССР. Серия литературы и языка. Т. 22. 1963. Вып.

4. С. 289–299.

Кочев 1964 – Кочев И. Населението на Югоизточна България. // БДА 1. 1964. С. 13–20.

Кочев 1991 – Кочев И. Любомир Милетич и проблемите на българското езикознание // Македонски преглед 14. 1991. Кн. 2. С. 72–79.

Милетич 1902 – Милетич Л. Старото българско население в Североизточна България.

София, 1902.

Цонев 1937 – Цонев Б. Към подробната характеристика на източнобългарските говори:

фонетика, морфология, речник. (Поправки и допълнения към Милетичевата книга 82 Диалектология. Лингвогеография „Das Ostbulgarische”) // Б. Цонев. История на българский език. Б. Специални части. Т.

3. София, 1937. С. 195–300.

Mladenova 2010 – Mladenova D. From Linguistic Geography toward Areal Linguistics: a Case Study of Tomatoes in the Eastern Balkans // Balkanistica. 23. 2010. P. 181–236 (with maps).

О. А. Могила (Киев) Лексическая интерференция в украинских говорах карпатского ареала Последние десятилетия характеризуются пристальным вниманием лингвистов к проблемам интерференции языков и диалектов карпато-балканского ареала, традиционной культуры этого региона. «Карпатское языкознание видит свою задачу в постоянном обращении к балканскому материалу, исследуемому в полном объеме балканским языкознанием с целью установления в балканских языках явлений, корреспондирующих с карпатскими или, напротив, для констатации в обеих зонах несоответственных явлений» (Бернштейн 2000: 257).

Украинские карпатские говоры являются одними из наиболее архаичных в сфере лексики и семантики, поскольку они сохраняют как уникальные черты традиционной культуры, так и ряд соответствий в терминологии и обрядах.

Нередко в карпатоукраинских говорах отмечаются такие лексические особенности, которые противопоставляют их всем остальным украинским диалектам, сближая с другими славянскими и некоторыми неславянскими языками. Исследуя лексические и семантические параллели в этих говорах, можно говорить о двух группах номенов: 1. слова праславянского происхождения, которые в разных славянских языках возникают параллельно, и 2. позднейшие слова, которые подробно показывают миграционные движения народов и проявляют лингвистические черты названий, которые адаптировались на украинской почве.

Интересными с лингвистической точки зрения являются дистантные карпатоукраинские-южнославянские параллели в метеорологической лексике, которые могут выступать как локальные соответствия, так и генетически родственные факты, сходные инновации, напр. укр. (закарпатские, гуцульские и бойковские говоры) по|ледиц’а, полед|виц’а, полед|ниц’а, поле|д’аниц’а ‘гололед’;

болг. полдица, полдница ‘гололед’, ‘снег с дождем’; макед., хорв., слн. poledica ‘гололед’ (Koseska: 56); укр. п|рипарок (Кинашев, Лоевая Ивано-Франк.

обл., Ланы Львовская обл.); болг. припарица ‘слепой дождь’ (Koseskа: 57).

В украинских карпатских селах распространен сюжет о «мартовской» старухе, инвариант которого известен всем средиземноморским народам, а также их соседям по Балканам (Кабакова: 209). С этой легендой в карпатских говорах, возможно, соотносятся и наименования позднего весеннего снега, а также похолодания весной: |йагн’ачий сн’іг (Брустуры Ивано-Франк. обл., Луг, Луги, Косовская Поляна, Черная Тиса Закарпат. обл.), стри|жачий сн’іг (Луг ЗакарДиалектология. Лингвогеография пат. обл.), те|л’ачий сн’іг (Брустуры Ивано-Франк. обл.), о|веча с|туд’ін’ (Черепковцы Черновиц. обл.). Аналогичные модели номинации наблюдаются и у южных славян: болг. агнешки сняг ‘поздний снег’; схв. kozoder, kozomor ‘плохая мартовская погода’ (Koseska: 34, 73).

Большое число украинско-южнославянских параллелей фиксируется в названиях слепого дождя, который у различных народов мира связан с многочисленными поверьями мифологического характера, поскольку довольно часто «не наименование атмосферного явления, а название процесса, который происходит по народным представлениям, характерно для целого ряда славянских и неславянских диалектных систем» (Толстой 1976: 58). В некоторых названиях этого метеорологического явления прослеживается мотив свадьбы, причем в функции субъекта выступают цыгане: ци|ганс’ке вес’і|л’:е (Косовская Поляна Закарпат. обл.), ци|ганс’ке |веремн’а (Брустуры, Нижний Березов, Яворов Ивано-Франк. обл., Луги, Черная Тиса Закарпат. обл.; Милиево, Шепот Черновиц.

обл.): ци|ганс’ке |веремн’а: ци|гани |л’убл’ат’ йак дошч па|де і |сонце г|р’ійе, бо во|ни то|д’і п|л’ашут (Черная Тиса Закарпат. обл.). Македонско-румынскомолдавско-украинская изоглосса +v( )rem- ‘погода (общее название)’ при ‘плохая погода’ в сербском и ‘хорошая/солнечная погода’ в украинском относится к тем изоглоссам, которые интегрируют карпатские и балканские говоры (Гриценко: 34). Представление о том, что во время слепого дождя происходит свадьба цыган, свойственно и южным славянам: схв. Цигани се жене; жени се Циганин; Cigani se eniju; Сigаni se enidu (Толстой 1976: 59); болг. дяволъ-тъ ся жени, се женеле егюпците (Геров І: 383; Допълнение:106). С этим верованием связано и название ци|ганс’кий дошч, которое спорадически фиксируется в закарпатских и полесских украинских говорах.

Особый интерес представляют названия слепого дождя, которые в карпатоукраинских говорах отчетливо мотивированы так называемым культурным контекстом и образованы по одному и тому же принципу. Как правило, они | представляют собой двустишие, первая строка в котором стабильная сонце г|р’ійе, дошч па|де, а во второй выражена собственно номинация того процесса, который по народным представлениям происходит во время дождя с солн| | цем: босор|кан’а гада бйе (Колочава Закарпат. обл.), босор|кан’а вош’і бйе (Дубовое, Лопухов, Нересница Закарпат. обл.), |д’ідо |бабу од:а|йе (Нересница, Турьи Реметы Закарпат. обл.), |бабу |д’ідо прода|йе (Пилипец Закарпат. обл.), йур|ко |ж’інку прода|йе (Княжолуки Ивано-Франк. обл.). Эти названия в говорах функционируют как дублеты к основным, хотя на их основе иногда образуются и регулярные самостоятельные наименования. Словесные клише, построенные на основе такой фольклорно-мифологической интерпретации, известны и южным славянам: болг. дъждъ иде, слънце пече, дяволъ-тъ ся жени (Геров І: 383); схв. киша пада, сунце сjа, цигани се легу на биjеломе бриjегу;

киша пада, трава расте, цигани се жениду (Толстой 1976: 59).

84 Диалектология. Лингвогеография Таким образом, анализ метеорологической лексики показал, что в результате взаимодействия карпатоукраинских говоров с южнославянскими языками формируется корпус общих междиалектных образований.

Бернштейн С. Б. Из проблематики диалектологии и лингвогеографии. М., 2000.

Геров I – Геров Н. Ръчникъ на блъгарскый языкъ. Т. 1. Пловдив, 1895.

Гриценко 2008 – Гриценко П. Е. Carpato-balcanica в свете «Общекарпатского диалектологического атласа» // Карпато-балканский диалектный ландшафт: Язык и культура.

М., 2008. С. 26–57.

Допълнение – Панчев Т. Допълнение на българския ръчникъ отъ Н. Геровъ. Пловдив, 1908.

Кабакова 1994 – Кабакова Г. И. Структура и география легенды о мартовской старухе // Славянский и балканский фольклор: Верования. Текст. Ритуал. М., 1994. С. 209–222.

Толстой 1976 – Толстой Н. И. Из географии славянских слов. 8. ‘радуга’ // ОЛА. Материалы и исследования 1974. М., 1976. С. 22-76.

Koseska 1972 – Koseska V. Bugarskie sownictwo meteorologiczne na tle oglnosowiaskim.

Wrocaw; Warszawa; Krakw; Gdask, 1972.

С. А. Мызников (Санкт-Петербург) Лингвогеография и некоторые аспекты этимологических исследований Работа над лингвогеографическим описанием неисконной составляющей русских говоров Северо-Запада (Мызников 2007), в сочетании с анализом их этимологии, может служить неплохим инструментом при анализе заимствованных или субстратных диалектных данных, а также способом верификации уже выдвинутых этимологических версий. Причем задачи лингвогеографического исследования должны быть следующими: 1) выявление субстратной и заимствованной лексики; 2) уточнение ареальных характеристик таких данных;

3) выявление соотношения ареалов исконной, субстратной и заимствованной лексики; 4) выяснение природы неисконных данных. Причем основной целью такого рода работы представляется отражение на уровне апеллятивной лексики результаты влияния не только прибалтийских языков и диалектов, которые же конечно доминируют в этом плане на обследуемой территории, но и следы коми языка, балтийский субстрат, тюркские заимствования, а также ареалы с доминированием русских данных.

Этимологический анализ лексических данных, традиционно рассматриваемых в качестве единиц финно-угорского происхождения, и новых материалов, собранных полевым путем, привели к выработке ряда методологических положений:

1. Наиболее продуктивен последовательный анализ выбранной тематической или лексико-семантической группы, а не алфавитный, часто разводящий фонетические или деривационные варианты, которые в этом случае рассматриваются раздельно, без соотнесения друг с другом. Особенно если фонетиДиалектология. Лингвогеография ческая вариантность не явная, не представляет собой исторические чередования или недостаточно полно описана.

2. Этимологический анализ диалектных данных неизбежно сопряжен с исследованием их этнографической составляющей.

3. Весьма действенный при выработке этимологической версии и при ее верификации (для диалектных данных) ареальный анализ должен базироваться на точной локализации слова.

4. Наиболее эффективен ареальный метод при верификации этимологических версий для субстратной лексики – поскольку большая часть таких слов представляет собой адаптированные реликты, обычно связанные с определенным субстратным типом со статичной и стабильной зоной распространения, указывающей на язык/диалект-источник.

В зонах высокой интенсивности субстрата довольно часто лексическая манифестация показывает доминирование какого-л. одного определенного типа, например лексема габук ‘ястреб’ в Обонежье и Белозерье.

Довольно часто при лингвогеографическом анализе лексических манифестаций какой-л. реалии или концепта фиксируется проявление различных видов и типов субстрата. Так, например, для реалии ‘брус оконной или дверной рамы’ фиксируются данные прибалтийско-финского происхождения: пе'лька, имеющая соответствие в вепсском языке и карельских диалектах. Лексема бель образует ареал на востоке региона, в говорах, непосредственно контактирующих с коми языком, к удорскому диалекту которого она и восходит, ср. коми удор. бель ‘косяк’. Причем в литературном коми языке функционирует в этом значении лексема русского происхождения, коми курич ‘косяк’, дзс курич ‘дверной косяк’, ср. русск. курчина ‘воронец’. Однако и слово бель в коми языке не исконно, а представляет собой древнее заимствование вепсского типа.

Еще одна лексическая манифестация – зы'нза. Основной, более частотный вариант зы'мза имеет значение ‘полка в доме над окнами во всю длину стены’.

А. Подвысоцкий выдвинул немецкую версию происхождения данного материала, ср. gesims (Подвысоцкий: 57), к которой присоединился М. Фасмер, приводя также польск. gzyms (Фасмер 2: 109). Однако даже более близкое по форме нем. Sims ‘выступающий край, выступ на постройке’, связанное с латин. sma ‘сточный желоб, верхняя часть колонны’ (EWD: 1634), вряд ли может служить источником для русского диалектного слова ввиду локальности и отдаленности его ареала. Следовательно, коми ижем. сымзы ‘шесты, устанавливаемые в чуме стоймя для подвешивания крюков над костром (к ним подвязываются поперечные шесты)’ следует трактовать как источник для русского слова.

Мызников 2007 – Мызников С. А. Атлас субстратной и заимствованной лексики русских говоров Северо-Запада. СПб.: «Наука», 2007.

Подвысоцкий – Подвысоцкий А. Словарь областного архангельского наречия в его бытовом и этнографическом применении. СПб., 1885.

Фасмер – Фасмер М. Этимологический словарь русского языка. Т. 1–4. М., 1964–1973.

EWD – Etymologisches Wrterbuch des Deutschen. Berlin, 1989. B. 1–3.

86 Диалектология. Лингвогеография С. Л. Николаев (Москва) Заметки о правостороннем дрейфе праславянского ударения в карпато-балканском ареале В. М. Иллич-Свитычем было показано, что именные основы славянской окситонированной а. п. (а. п. b) соответствуют не индо-европейским окситонированным, как теоретически предполагалось, а исторически тождественны основам с баритонезой в балтийском, греко-арийском и германском. Был сделан вывод, что в праславянских основах а. п. b произошел сдвиг балто-славянского автономного иктуса на слог вправо.

Pages:     | 1 |   ...   | 14 | 15 || 17 | 18 |   ...   | 81 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.