WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 24 | 25 || 27 | 28 |   ...   | 52 |

Даже приятные, но ничего не выражающие напевы утомительны, ибо не столько слух доставляет удовольствие сердцу, сколько сердце слуху» [5, с.

259]. Из этого следует, что мысль, заключнная в интонациях мелодии, усиливая сво воздействие ритмом, гармонией и тембром, способна изменить душу человека, его убеждения и поступки.

Выводы: в процессе данного философско-теоретического исследования эстетических взглядов Ж. Ж. Руссо, были решены следующие задачи:

1) выяснено, что философ заложил основы герменевтического подхода к пониманию музыкального феномена; он трактовал музыку как ритмоинтонационную семиотику, которая позволяет передавать ощущения, переживания и эмоции методом выразительно мелодического шифра;

2) концептуально доказано, что историческое становление музыки Ж. Ж. Руссо выводил из подражания языковому общению; поэтическая интонация была изначальной субстанцией музыкального феномена;

3) теоретически обосновано, что сущностью музыки, согласно философским взглядам Ж. Ж. Руссо, является человеческая мысль, разворачивающаяся во времени, воплощенная в выразительной мелодии и в ритмической организации.

Хотелось бы опять отметить то, что Ж. Ж. Руссо одним из первых в истории философии заметил: только музыка может, выражая невидимое и невыразимое, влиять на наши чувства, воображение и переживания, затрагивать тончайшие струны духовного бытия человека.

Результаты проведнного анализа рефлексии музыкального феномена в философско-эстетических взглядах Ж. Ж. Руссо, имеют теоретическое значение для дальнейшего исследования истории эстетической мысли. Они могут быть полезны для решения конкретных проблем в области музыкальной эстетики и в преподавательско-педагогической, научной деятельности.

Использованная литература 1. Борев Ю.Б. Эстетика. – 4-е изд., доп. – М.: Политиздат, 1988. – 496 с.

2. Денеш Золтаи. Этос и аффект. История философской музыкальной эстетики от зарождения до Гегеля. – М.: «Прогресс», 1977. – 376 с.

3. Наливайко Д.С. Искусство: направления, течения, стили. – К.:

Мистецтво, 1980. – С. 177.

4. Овсянников М.Ф. История эстетической мысли. – М.: Высш. школа., 1984. – 336 с.

5. Руссо Жан Жак. Избранные сочинения / 1 Т. – М.: Государственное издательство худ. литературы, 1961. – 851 с.

6. Шпенглер О. Закат Европы. Очерк морфологии мировой истории.

1 т. /Пер. с нем. К. А. Свасьяна. – М.: Мысль, 1993. – 663 с.

7. Philip M. Soergel. Arts and Humanities Through The Eras: The age of the Baroque and Enlightenment (1600-1800). Farmington Hills (USA), «Thomson Gale», 2005. – 548 p.

Ф.М. ДОСТОЕВСКИЙ: ЭКЗИСТЕНЦИАЛЬНОПСИХОАНАЛИТИЧЕСКИЙ АСПЕКТ ФЕНОМЕНА СУИЦИДА Осетрова О.А.

В данной статье проводится философский анализ факта самоубийства Аркадия Ивановича Свидригайлова, героя романа великого русского мыслителя Ф.М. Достоевского «Преступление и наказание». Исследование проводится в экзистенциально-психоаналитическом ключе.

Проблема самоубийства была актуальной во все времена человеческой истории, не иссякает ее злободневность и сейчас, поскольку наша современность изобилует огромным количеством самоубийств и суицидальных попыток, связанных с поибком смысла жизни, проблемой бессмертия, жизненными кризисными ситуациями и т.д.

Многогранность суицидальной проблематики обусловила интерес к ней профессионалов различных областей человеческой жизнедеятельности – медицины, психологии, психиатрии, юриспруденции, философии, литературы, религий и т.д.

Однако решение проблемы, несмотря на многочисленные поиски, до сих пор не найдено, хотя предпринимались и предпринимаются грандиозные попытки ее осмысления, имеющие первостепенное значение для процесса ее разрешения.

Не обошел своим вниманием эту проблему и великий русский мыслитель Ф.М. Достоевский, страницы романов которого пронизаны человеческой болью. Эта боль бесконечна, что свидетельствует о метафизической бездне души человеческой. Причем одним из последствий боли, достигшей своего предела, является самоубийство.

Ф.М. Достоевский анализировал различные суицидальные типы, испытывая при этом особый интерес к так называемым логическим самоубийствам. Так, рассуждение логических самоубийц, выносящих приговор бездушной природе, представлено, например, российским мыслителем в его статье «Приговор»: «Я создан с сознанием и эту природу сознал: какое право она имела производить меня, без моей воли на то, сознающего... в моем несомненном качестве истца и ответчика, судьи и подсудимого, я присуждаю эту природу, которая так бесцеремонно и нагло произвела меня на страдание, – вместе со мною к уничтожению... А так как природу я истребить не могу, то и истребляю себя одного, единственно от скуки сносить тиранию, в которой нет виноватого» [3, с. 397].

К анализу философских взглядов Ф.М. Достоевского, воплощенных в его творчестве, обращались не только литературоведы, литературные критики, но и классики русской и зарубежной философии – Вл. Соловьев, Н.А. Бердяев, Лев Шестов, В. Зеньковский, Н. Лосский, В. Розанов, Р. Лаут, А. Камю и др.

© О.А. Осетрова, Непосредственно исследованием проблемы самоубийства у Ф.М. Достоевского занимался французский мыслитель А. Камю, отметивший, что «тема самоубийства... является для Достоевского темой абсурда» [4, с. 84], и проанализировавший самоубийство Кириллова («Бесы»), определив его как высшее и педагогическое. Отмеченное самоубийство действительно чрезвычайно сложно и глубоко, как, впрочем, и все иные суицидальные факты, представленные Ф.М. Достоевским в его романах и «Дневнике писателя», а их – множество.

Анализируя проблему самоубийства в творчестве Ф.М. Достоевского, следует помнить о религиозных (христианских) чувствах самого писателя, который сумел за запретом христианства на суицид увидеть проблему человека, алчущего и не находящего Бога; глубоко религиозного, но предпочитающего муки ада и отказ от Божественного всепрощения боли и мукам унижения, удушающей общественной атмосфере: убить себя вопреки воле Бога, пойти на самоубийство с образом в руках – не вызов ли это христианскому Богу А может быть, это высшая степень смирения Читаем у потрясенного Ф.М. Достоевского: «Этот образ в руках – странная и неслыханная еще в самоубийстве черта! Это уже какое-то кроткое, смиренное самоубийство. Тут даже, видимо, не было никакого ропота или попрека: просто – стало нельзя жить, «бог не захотел» и – умерла, помолившись» [1, с. 146]. Подобное же потрясение вызывают изображенные писателем самоубийства детей, невинных, оказавшихся жертвами грехов других и – любящих жизнь.

Изобилие фактов детских (и не только) самоубийств в XX – нач.

XXI ст. свидетельствует в определенной мере о правомерности изречения В. Кантора: «...для русского читателя [и не только – О.О.] актуальность Достоевского в известной степени равна актуальности Библии» [5, с. 391].

И это не кощунство. Это то, что вновь и вновь возвращает нас к работам Ф.М. Достоевского.

С точки зрения О.А. Меня, Ф.М. Достоевский – посланец Божий, иными словами, пророк. А. В. Кантор, в свою очередь, подчеркивал, что «предназначение пророка – не угадать будущее, а сказать народу, как не должно жить» [5, с. 391]. И, действительно, Ф.М. Достоевский излагает каждый факт самоубийства как урок, который человечеству необходимо усвоить для продления жизни.

Объектом исследования данной статьи служит самоубийство А.И. Свидригайлова, человека, в котором сплелись воедино тягчайшие пороки и благородные деяния.

Задачей исследования является проведение философского анализа отмеченного самоубийства в экзистенциально-психоаналитическом ключе, что позволит вскрыть его внешние и внутренние мотивы. Данная задача предусматривает необходимость анализа экзистенциальных и психоаналитических мотивов самоубийства А.И. Свидригайлова.

Базой для написания статьи служит гениальное произведение великого российского мыслителя Ф.М. Достоевского «Преступление и наказание». Между прочим, с этим произведением связано несколько любопытных фактов:

1) отмечаемое некоторыми исследователями и знакомыми писателя (с легкой руки Страхова) сходство между Свидригайловым и Достоевским, в том числе и касательно суицидальных тенденций (отмечу, что этот момент не находится в поле зрения автора данной статьи, не склонного к отождествлению Ф.М. Достоевского с его героями);

2) как отметил современный исследователь темы суицида в жизни и творчестве великого писателя Н. Наседкин, именно в этом романе непосредственно в образе Свидригайлова поднимается глобальная философская проблема: «причинно-следственные связи между атеизмом и суицидом» [6, с. 217]. Это та проблема, которая вплотную связана с проблемами «смерть и бессмертие», «христианство и атеизм», и ранее привлекавшими внимание мыслителя.

Уже первое знакомство читателя романа с господином Свидригайловым свидетельствует о противоречивости его натуры. Перед нами человек в прошлом военный, употребляющий спиртное, грубый. Однако эта грубость наряду с презрением служила ему защитным механизмом от вспыхнувшего чувства к девушке. Ему, между прочим, присущи жалость и раскаяние (эпизод с письмом), которые не позволили окончательно уничтожить в общественном мнении любимую девушку. И несмотря на его домогательства, он способен вызвать жалость к себе и своему положению виновника у матери девушки, определяющей его как сумасброда.

Дальнейшее знакомство с героем продолжается его самохарактеристикой: я человек, и ничто человеческое мне не чуждо. А этим человеческим является любовь к Дунечке, «что уж, конечно, не по нашему велению творится» [2, с. 274].

Интересна оценка, данная самим Свидригайловым тому «любовному» положению, в котором он оказался:

1) определяя свое место в системе «изверг – жертва», он скорее относит себя ко второму разряду;

2) несмотря на «гнусность» предложений (отъезд в Америку или Швейцарию), герой к объекту своей любви «может, самые почтительнейшие чувства при сем питал» [2, с. 274];

3) желание взаимного счастья с любимой девушкой.

И еще одна важная черта героя – многословие, свидетельствующее об отсутствии коммуникативного контакта в течение нескольких дней. Иными словами, оно есть следствие одиночества. Последний момент имеет принципиальное значение для понимания образа. С одной стороны, одиночество свидетельствует о процессе рефлексии, предусматривающем рост самосознания, а с другой – выступает одним из суицидальных факторов, на чем неоднократно акцентировал внимание С. Кьеркегор.

Итак, Свидригайлов был шулером, сидел в долговой тюрьме, но, по оценке Раскольникова, умел «при случае быть и порядочным человеком» [2, с. 277] хорошего общества. Однако любовь к Дунечке способствовала его нравственному воскрешению и пробуждению благородных чувств:

прошлое внешне отсечено, поскольку открылись глаза на многое, что ранее не замечалось, он уже вне привычного ему общества, долго служившего болотом с удушающей атмосферой, вместо которого теперь возникла необходимость в воздухе, то есть в нравственном очищении и внутренней свободе, которую достичь не так просто, как просто не замечать бывшее окружение, не вступая с ним во внешний контакт.

С внутренней болью и пустотой справиться несравненно сложнее, а порой и вовсе невозможно. Ведущий американский суицидолог Э.

Шнейдман по этому поводу писал, что «почти во всех случаях к самоубийству приводит боль особого вида – психическая боль, которую я называю душевной болью (psy-chache)» [8, с. 124].

С точки зрения современного суицидолога, психическая боль, что приносит невыносимое психическое смятение, страдание, мучение, есть метаболь, то есть боль от ощущения боли, детерминированная «фрустрированными или искаженными психологическими потребностями» [8, с. 125]. И образ Свидри-гайлова служит тому ярким подтверждением (и в этом актуальность произведений Ф.М. Достоевского).

Очевидно, что Свидригайлов испытывал все более нарастающую боль, истоки которой коренились в «актуальном» для него прошлом, равном настоящему вследствие неизжитости боли и вины.

По прочтении романа мы можем выделить помимо сравнительно легких преступлений Свидригайлова такие, которые непомерно отяготили его душу.

1. Смерть Марфы Петровны, внешне обставленная как естественная, но наступившая не без помощи Свидригайлова (наличие элемента убийства).

2. Смерть дворового человека Филиппа через самоудушение вследствие постоянных гонений и взысканий со стороны Свидригайлова (пассивное убийство).

3. Смерть четырнадцатилетней девочки, обесчещенной Свидригайловым, охороненной без образа и зажженных свечей, поскольку христианство запрещает эти атрибуты по отношению к самоубийцам. Степень собственной вины за самоубийство этой девочки прекрасно известна Свидригайлову (элемент убийства, как и в предыдущих случаях). Ее обвиняющей улыбки он не мог вынести даже в своем воображении – улыбки, в которой сконцентрировалась недетская, беспредельная скорбь. К сожалению, ее крик отчаяния не был услышан. Будучи не в состоянии уничтожить окружающий бездушный, равнодушный мир, общество, девочка уничтожила себя, вынося, таким образом, приговор миру в целом и Свидригайлову в частности.

Как бы там ни было, окружающие каждого человека люди со временем (иногда сразу) начинают составлять часть его мира, его внутреннего пространства. Уход Других в небытие, что органически сопровождается страхом своей смерти, как правило, суживает собственное внутреннее пространство. Отсюда можно предположить следующее: самоубийство девочки и смерть любящей его жены результатом своим имели смерть (отмирание) части Я Свидригайлова, что стало очевидно с повышением его рефлексии: это видение девочки – самоубийцы, привидения жены (и дворового человека).

Этими преступлениями наряду со всевозможными наслаждениями, которыми упивался Свидригайлов, и была исчерпана его жизнь. Интересна одна деталь, которую обнаружил в его лице Раскольников незадолго до совершения им самоубийства: «Это было какое-то странное лицо, похожее как бы на маску...» [2, с. 459]. Иными словами, лицо-маска (не посмертная ли).

Следует отметить, что в Свидригайлове с обозначенными выше потерями произошло сужение смыслового внутреннего поля сознания его Я, что освободило место экзистенциальной пустоте, возможность заполнить которую несла в себе Дунечка, отказавшаяся от подобной миссии. Однако окончательный Свидетельством тому, например, служит для Ф. Хуземана работа Лессинга «Как древние изображали смерть», а также наличие у древних египтян понятия души Ка, у древних греков – псюхе. Все большее «заземление» человека со временем привело к разрыву и потере им эфирного образа путем трансформации последнего из видимого в невидимый.

Pages:     | 1 |   ...   | 24 | 25 || 27 | 28 |   ...   | 52 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.