WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 7 | 8 || 10 | 11 |   ...   | 41 |

Обсессивный дискурс IV Владимр Сорокин Наш краткий очерк поэтики обсессивного дискурса в русской литературе нельзя закончить, не обратив внимания на творчество последнего велико го русского писателя ХХ века, который не только подвел итог всей русской литературе большого стиля, но и в определенном смысле — всей литерату 54 Характеры и расстройства личности ре Нового времени (подробно об этом см. [Руднев 1995]). Анально садис тический компонент присутствует в дискурсе Сорокина в квазинатуралис тическом виде и, пожалуй, в большей степени, чем у какого либо другого писателя. Однако следует помнить, что дискурс Сорокина является пост психотическим, то есть его вектор направлен не “прочь от реальности” к бредовому символическому языку, как у писателя психотика периода серь езного модернизма, как, например, у Кафки или Платонова, а “прочь от за тасканной литературной реальности советской эпохи” к постмодернистс кому языку, материалом для которого служит не реальность, а этот самый вчерашний язык советской литературы. Для Сорокина это прежде всего язык “реалистической” советской и — шире — вообще русской прозы.

Классические произведения Сорокина обычно строятся так, что их понача лу бывает трудно отличить от реалистического дискурса среднего советс кого писателя, однако в какой то момент происходит неожиданное и рез кое вторжение бреда, аранжированного при помощи приема, который мож но назвать гиперобсессией. Так, например, в центре романа “Очередь”, представляющего собой бесконечный полилог людей, стоящих в советской очереди неизвестно за чем, воспроизводится перекличка. Эта перекличка занимает в романе порядка 30 страниц: “Микляев! / Я! / Кораблева! / Здесь! / Викентьев! / Я! / Золотарев! / Я! / Буркина! / Здесь мы! / Кочето ва! / Я! / Ласкаржевский! / Я! / Бурмистрова! / Я!” — и так далее. В чем смысл этой постгиперобcессии Деконструкция Сорокиным соцреалистического дискурса состоит в гротес кном подражании ему, доводящем его основные параметры: пресловутый “реализм”, характерную соцреалистическую сердечность и задушев ность — до абсурда. Одновременно эта деконструкция является и обсес сивной защитой от кошмара соцреалистической “реальности”, которая пре следовала советского интеллигента из всех возможных тогда средств мас совой коммуникации и дестабилизировала его сознание при помощи всех возможных бытовых речевых жанров: очередей, бань, парикмахерских, со браний, учительских, месткомов и т.п. Подобно тому как в приведенной выше цитате из книги Джералда Блюма ребенок, чтобы избыть травмати ческую ситуацию, навязчиво повторяет ключевую фразу из травматичес кой сцены, Сорокин повторяет фрагмент советского дискурса, либо иско верканный до неузнаваемости, либо просто абсурдно удлиненный до раз меров “самой реальности”, которой, как, впрочем, он знает, вообще не су ществует за пределами языка.

В романе “Норма” примером такой гиперобсессии является вся вторая часть романа, в которой огромное количество раз повторяется советское словечко “нормальный” с приложением существительных, обозначающих все перипетии жизни человека, начиная от рождения и кончая смертью.

2. Поэтика навязчивости Вот как выглядит фрагмент этой части, который мы для наглядности вос производим графически аутентично:

Нормальные роды нормальный мальчик нормальный крик нормальное дыхание нормальная пуповина <...> нормальные креветки нормальная ханка нормальный дупель нормальная размудя нормальный ужор нормальная блевотина нормальный вырубон <...> нормальный адреналин нормальная кома нормальный разряд нормальное массирование нормальная смерть.

В романе “Роман” Сорокин производит гораздо более сложную художе ственную задачу деконструкции классического русского романа XIX века.

Финал “Романа”, построенного в целом на цитатах—общих местах из клас сического русского романа толстовско тургеневского типа, заключается в том, что обезумевший главный герой романа Роман в прямом и символи ческом смысле уничтожает этот симпатичный, но насквозь литературный мир, а затем и себя самого. Сделано это опять таки при помощи гипероб сессии:

Роман сел на пол. Роман обнюхивал свои ноги. Роман стал на ко лени. Роман засунул два пальца в задний проход. Роман обнюхи вал пальцы. Роман плакал. Роман хлопал себя по щекам. Роман лег на пол. Роман лизал пол. Роман полз по полу. Роман дергал ся. Роман мастурбировал. Роман встал. Роман бил руками по чле ну. Роман сел на пол. <...> Роман пошевелил. Роман дернулся.

Роман застонал. Роман пошевелил. Роман дернулся. Роман кач нул. Роман пошевелил. Роман застонал. Роман вздрогнул. Роман дернулся. Роман пошевелил. Роман дернулся. Роман умер. (Все цитаты из произведений Владимира Сорокина даны по изданию [Сорокин 1998].) 56 Характеры и расстройства личности По видимому, смысл постобсессивного дискурса Сорокина в противопос тавлении реалистического, приятного, дистиллированного, “нормального” мира советской литературы фантастическому, страшному, безумному, аг рессивному, анально садистическому, но, по мнению автора, адекватному в художественном смысле изображению постпсихотического постмодернис тского мира.

ИСТОКИ ОБСЕССИВНОГО ДИСКУРСА В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ По видимому, первым в русской литературе изобразил обсессивно ком пульсивный характер и обсессивное психическое расстройство Пушкин.

Чрезвычайно интересно, что все ананкасты Пушкина — бескорыстный стя жатель, “коллекционер денег” скупой рыцарь Барон (о связи символичес кого стяжательства Барона с магией см. [Иваницкий 1998]), Сальери, “по веривший алгеброй гармонию”, отчасти Сильвио, расчетливо дожидающий ся часа отмщения, и, наконец, Германн из “Пиковой дамы” — иностранцы, “немцы”. (Ср. строки из “Онегина”: “И хлебник, немец аккуратный, / В бу мажном колпаке, не раз / Уж отворял свой васисдас”.) (В отечественной психиатрии традиционно считается, что ананкастичес кий характер — аккуратный, расчетливый и в то же время мистически на строенный педант — не характерен для русского менталитета. В этом смысле понятна тенденция советской психиатрии, идущая от П. Б. Ганнуш кина, отмежеваться от идеи навязчивого невроза и ввести понятие психас тенической психопатии, отграничив свойственное этой последней “тре вожное сомнение” (характерное для совестливо сомневающегося, жалост ливого, пребывающего в постоянном состоянии переживания собственной неполноценности и вины перед народом русского интеллигента) от “ис тинной навязчивости” европейского интеллектуала, в то время как евро пейская психиатрия и то и другое рассматривает как проявление обсессив ного невроза (подробно об этом см. [Бурно 1974]; анализ сходств и разли чий психастенического и ананкастического характеров см. в книге [Вол ков 2000]).

Вторая особенность, которую заметил Пушкин как характерную для обсес сивно компульсивного (анального) характера, — это страсть к деньгам, что также было им вменено как нерусская черта нарождающегося и идущего из Европы капитализма. В этом смысле первым подлинным обсессивным дискурсом русской литературы является повесть “Пиковая дама”. Помимо того что в ней изображен ананкаст, человек с большими страстями, но до поры до времени жестко контролирующий свои эффекты, помимо того что 2. Поэтика навязчивости это произведение посвящено страсти к деньгам, наполнено числами, в том числе неоднократно отмечаемой исследователями числовой символикой, подготавливающей разгадку трех карт (повторяющиеся выражения типа “прошло три недели”), помимо всего этого, здесь эксплицитно изображена обсессия и даже, более того, динамика превращения невротической (или пограничной) обсессии в психотическую. После того как старая графиня объявляет Германну в бреду (или в сновидении) три карты, они начинают навязчиво его преследовать:

Тройка, семерка, туз — скоро заслонили в воображении Германна образ мертвой старухи. Тройка, семерка, туз — не выходили из его головы и шевелились на его губах. Увидев молодую девушку, он говорил: “Как она стройна!.. Настоящая тройка червонная”. У него спрашивали: “который час”, он отвечал: “без пяти минут се мерка”. Всякий пузастый мужчина напоминал ему туза. Тройка, семерка, туз — преследовали его во сне, принимая все возмож ные виды: тройка цвела перед ним в образе пышного грандифло ра, семерка представлялась готическими воротами, туз огромным пауком.

После того как Германн проигрывает Чекалинскому, его сознание психоти чески сужается, кроме трех (четырех) карт в нем уже ничего не остается:

Германн сошел с ума. Он сидит в Обуховской больнице в 17 м ну мере, не отвечает ни на какие вопросы и бормочет необыкновен но скоро: “Тройка, семерка, туз! Тройка, семерка, дама!..” В соответствии с обсессивной логикой время в финале повести как будто возвращается к началу: Лиза начинает жить по тому же сценарию, что и покойная старая графиня: “У Лизаветы Ивановны воспитывается бедная родственница”.

Завершая разговор о “Пиковой даме”, нельзя не отметить одну частную, но приводящую к общим выводам деталь. В начале повести есть одна дос таточно ключевая фраза, суждение о характере Германна, высказываемое Томским. Это очень короткая фраза: “Германн немец, он расчетлив, вот и все, — заметил Томский”. В этой фразе привлекает внимание (и это давно заметили литературоведы), что она является метризованной, то есть ее ритм совпадает с метрической структурой двух строк четырехстопного хорея:

Германн немец, он расчетлив, вот и все, — заметил Томский.

То есть здесь регулярно повторяются ударный и безударный слоги по принципу:

58 Характеры и расстройства личности —1—1—1——1—1—1—(ударный слог обозначается как “—”, а безударный — как “1”). Смысл это го эксперимента Пушкина в том соответствии плана содержания плану вы ражения, о котором мы говорили выше применительно к Хармсу. То есть об обсессивном педантичном персонаже (“Германн немец, он расчетлив”) го ворится педантичным обсессивным языком с регулярно повторяющимися слоговыми единицами. Обсессия, связанная с поэзией, явление нередкое. В качестве примера приведем дневниковую запись Юрия Олеши, посвящен ную обсессивной привычке Маяковского:

Маяковский имел привычку цитировать стихи. Какая нибудь строчка к нему привязывалась: он то и дело повторял ее в течение нескольких дней.

<...> Говорят, что незадолго до смерти такой дежурной строчкой была у него следующая — из Отелло: “Я все отдам за верность Дездемоны”. За иг рой на бильярде. Удар. Удачно. Довольство. Отходит, беря кий на себя — в длину, и: “Я все отдам за верность Дездемоны”. Не вслушиваясь, конечно [Олеша 1998: 46].

И еще один пример — скорее комического свойства. Когда в “Золотом те ленке” Ильфа и Петрова Васисуалий Лоханкин начинает говорить пяти стопным ямбом (“Волчица ты, тебя я презираю...” и так далее), то это, бе зусловно, является обсессией, защитной реакцией на уход Варвары к Пти бурдукову.

Может быть, поэзия вообще является своего рода культурной обсессивной гиперзащитой Ведь основой стихосложения является прежде всего запрет на употребление в определенных размерах сочетаний определенных рит мических типов слов. Такое обобщение было бы преждевременным. Одна ко можно к этому прибавить тот любопытный факт, что классическая сил лабо тоническая поэзия в русской культуре была таким же заимствовани ем из немецкой культуры, как и культура Петербурга. Ее привез из Герма нии и культивировал в России в середине XVIII века М. В. Ломоносов.

И последнее о Пушкине. Интересно, что ананкастом изобразил он и Евге ния Онегина (западника и петербургского жителя, то есть почти что “немца”; подробнее см. ниже). В первой главе Онегин два раза назван пе дантом: “Ученый малый, но педант”, “В своей одежде был педант”. Вся ис тория отношения Онегина к Татьяне — это история обсессивного невроти ка, “старающегося сохранить свое собственное желание как невозмож ное”. Ср.:

Если истерику всякий объект желания кажется неудовлетвори тельным, то для обсессивного невротика объект этот кажется 2. Поэтика навязчивости слишком удовлетворительным (“Поверьте, кроме вас одной / Не весты б не искал иной”, — говорит Онегин Татьяне. — В. Р.), и потому встречу с этого рода объектом необходимо предотвратить всеми доступными способами (“Напрасны ваши совершенства / Их вовсе не достоин я”). <...> невротик поддерживает свое жела ние как невозможное и тем самым отказывает в желании другому (“Полюбите вы снова, но / Учитесь властвовать собою) [Cалецл 1999: 77].

Поэтому недаром Онегин лишь тогда дает волю своему желанию, когда его осуществление становится невозможным (“Но я другому отдана / И буду век ему верна”). Даже хрестоматийный афоризм Онегина, который, как из вестно, любил повторять Маяковский, — Я знаю: век уж мой измерен;

Но чтоб продлилась жизнь моя, Я утром должен быть уверен, Что с вами днем увижусь я... — носит обсессивный, “программистский” характер: “Обсессивный невротик стремится к полному контролю за происходящим, <...> всегда стремится к контролировать свое наслаждение и наслаждение другого” [Там же].

Идея изображения стяжателя ананкаста, для которого процесс важнее ре зультата, как характера, чуждого национальному русскому сознанию, пере нимается в числе многого другого у Пушкина Гоголем, изобразившим Чи чикова, коллекционирующего мертвые души, и Плюшкина, собирающего мертвые вещи:

На что, казалось, нужна была Плюшкину такая гибель подобных изделий Во всю жизнь не пришлось бы их употребить даже на два таких имения, какие были у него, — но ему и этого казалось мало. Не довольствуясь сим, он ходил еще каждый день по ули цам своей деревни, заглядывал под мостики, под перекладины и все, что попадалось ему: старая подошва, бабья тряпка, железный гвоздь, глиняный черепок, — все тащил к себе и складывал в ту кучу, которую Чичиков заметил в углу комнаты. “Вон уже рыбо лов пошел на охоту!” — говорили мужики, когда видели его, идущего на добычу. И в самом деле, после него незачем было ме сти улицу: случалось проезжавшему офицеру потерять шпору, шпора эта мигом отправилось в известную кучу; если баба, как нибудь зазевавшись, позабывала ведро, он утаскивал и ведро.

Впрочем, когда приметивший мужик уличал его тут же, он не спорил и отдавал похищенную вещь (вот она, педантичная поря дочность ананкаста. — В. Р.); но если только она попадала в 60 Характеры и расстройства личности кучу, тогда все кончено: он божился, что вещь его, куплена им тогда то, у того то или досталась от деда. В комнате своей он по дымал с пола все, что ни видел: сургучик, лоскуток бумажки, пе рышко, и все это клал на бюро или на окошко.

Ниже Гоголь характерным образом замечает:

Должно сказать, что подобное явление редко попадается на Руси, где все любит скорее развернуться, нежели съежиться...

И далее идет подробная картина роскошной и разгульной жизни “правиль ного” русского помещика с широкой русской душой.

Pages:     | 1 |   ...   | 7 | 8 || 10 | 11 |   ...   | 41 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.