WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 24 | 25 || 27 | 28 |   ...   | 41 |

То есть шизофреник в параноидно бредовом состоянии не сможет пра вильно разграничивать истинностное значение высказываний, но зато для него чрезвычайно актуальным будет их смысл. То есть он может счесть высказывание “Я человек” ложным, а “Я рыба” истинным — он может считать себя рыбой. Он может считать истинными оба высказывания, по скольку шизофренику закон исключенного третьего не писан. И, наконец, оба высказывания могут показаться ему ложными, ведь он может вообра зить, что он не человек, не рыба, а бабочка (в духе “Чжуан цзы”) или вет ка жасмина (в духе “Школы для дураков” Соколова). Именно вследствие этой редукции истинностных значений при шизофрении нагрузка на 162 Характеры и расстройства личности смысл будет гораздо большей, чем при нормальном мышлении. Высказы вание “Я рыба” может породить у шизофреника самые причудливые ассо циации, например что он Христос, потому что символ Христа — рыба. Или что он маленькая рыбка, которую преследует огромная рыба. Или, наобо рот, что он и есть эта огромная рыба.

Депрессивный же человек начисто лишен фантазии. Даже в психотичес ком состоянии (если это МДП, а не шизофрения) его бред будет семиоти чески (вернее сказать, семантически, потому что в психотическом мире уже нет семиотики, поскольку нет знаконосителей) чрезвычайно скудным.

Этот бред будет повернут всегда в сторону умаления — ему будет казать ся, что он совсем нищий, что он виноват перед всем миром и т.д. Пациент Блейлера, депрессивный психотик, говорил: “Каждый глоток воды, что я пью, украден, а я столько ел и пил” [Блейлер 1993: 387]. Здесь обращают на себя внимание три вещи. Первое — отчетливо оральный характер этого высказывания. Второе — это его повернутость в сторону умаления, унич тожения: он выпивает, интроецирует воду, которую он до этого крал, то есть он отнимает воду у других. Умаление вещества соответствует умале нию знаковости. Противоположный депрессивному человеку — параноик, наоборот, будет преумножать вещи и знаки. Он будет замечать каждую но вую деталь на платье жены, каждого прохожего на улице, и все это будет служить означающими его мономанической идеи (например, измены жены или преследования). Третья особенность высказывания блейлеровского па циента — это его универсальность. Каждый глоток украден. Эта особен ность чрезвычайно характерна для депрессивного мышления. Все плохо, все ужасно, все кончено, весь мир — это юдоль скорби. Все окрашено в мрачные тона. Ничто не радует (ничто это “все” с логическим оператором отрицания) (вспомним Онегина: “Ничто не трогало его, не замечал он ни чего”). Отсюда же деперсонализированное “все — все равно”. В этой деп рессивной универсальности тоже кроется антисемиотизм. Потому что если все одинаково, все окрашено одним и тем же цветом, что ни скажешь, все будет восприниматься как плохое, то это и означает, что нет семиозиса.

Потому что семиозис предполагает хотя бы два знака — плюс или минус, да или нет, хорошее или плохое. А для депрессивного человека существует только плохое. Депрессивный как будто каждой фразе приписывает кван тор всеобщности.

И другая логическая особенность депрессивного мышления — это его не транзитивность (может быть, Фрейд бессознательно это и имел в виду, го воря об отсутствии трансфера при меланхолии). Мы имеем в виду, что меланхолик не говорит “Я хочу того то” или “Я должен делать то то”, он говорит “Я виноват”, “Мне плохо”, “Я плохой”, “Все ужасно”, “Мир отвра тителен”. В этом смысле можно сказать, что вместе со знаками для мелан холика теряют ценность и объекты вообще, поскольку единственный лю 5. Анализ депрессии бимый объект утрачен и он (субъект) сам в этом виноват, потому что он — плохой.

Сравним эту безобъектность меланхолии с повышенной, акцентуированной объектностью классических неврозов отношения. Так, истерик может зая вить: “Я хочу этого”, обсессивно компульсивная личность — “Я должен де лать это”, а фобик просто скажет: “Я боюсь вот этого”. Всегда есть объект и отношение “Я” к этому объекту — желание, долженствование или страх.

Меланхолик — ничего не хочет, ничего не должен и, в общем, если это чи стая депрессия (не шизофренического типа с примесью идей преследова ния), ничего не боится. Он окутан своей депрессией, проглочен ею, как ма теринской утробой, он ничего не замечает, глух и слеп, полностью погру жен в свою тоску.

Поэтому высказывания депрессивного человека могут быть вполне здравы, но они лишены живого смыслового переживания, вернее смены пережива ний, которая и составляет смысл идеи переживания. Такое положение ве щей весьма симптоматично показано в депрессивной литературе потерян ного поколения, особенно у Хэмингуэя, стиль которого строится на том, что рассказчик просто регистрирует события, не давая им никакой эмоцио нальной оценки. Например, в романе “Прощай, оружие” герой одинаково бесстрастным языком рассказывает и о своих встречах с возлюбленной, и об атаках, оторванных конечностях и смертях, о своем ранении, выздоров лении, общении с друзьями и, наконец, смерти своего ребенка и свой жены при родах этого ребенка.

Сложнее дело обстоит в романе Камю “Посторонний”. Там тоже есть деп рессивно деперсонализированная бесстрастность, но она в отличие от чис того депрессивного переживания шизофренически идеологизирована. Ге рою Камю важно быть бесстрастным, ему, так сказать, не все равно, что ему все равно. И он, скорее, не различает не только смысла, но и значения, то есть не различает добро и зло или, скорее, членит их по своему, не так, как обыкновенные люди. Поэтому здесь главной темой становится не простое отсутствие смысла, не отсутствие интереса к смыслу, а бессмыслица как высшая ценность (неслучайно Камю был автором известного эссе об аб сурде). Вот это принциальное отношение к бессмысленному чрезвычайно характерным образом отделяет депрессию от шизофрении, от психотичес кого мышления. Депрессия равнодушна ко всему, равным образом к самой идее отсутствия смысла, она ее воспринимает как нечто данное. Шизофре ник психотик превращает абсурд в идеологию. Такова была идеология французского театра абсурда или его предшественников обэритутов. Забо лоцкий называл Введенского “авторитетом бессмыслицы”, это был такой шутливый почетный титул. И, действительно, Введенский в своих сти хах — певец абсурда и настаивает на этом:

164 Характеры и расстройства личности Горит бессмыслицы звезда, Она одна без дна.

Вбегает мертвый господин и молча удаляет время.

(“Кругом возможно Бог”).

И вот сейчас, пожалуй, самое время рассмотреть вопрос о депрессивном восприятии времени.

ДЕПРЕССИВНОЕ ВРЕМЯ Как известно, все невротики живут прошлым, тем не менее понимание прошлого, понимание времени в целом, картина времени каким то обра зом соответствуют особенностям того невротического сознания, которое эту картину строит. При обсессивно компульсивном неврозе время пред ставляет собой повторяющийся круг, оно подобно заевшей пластинке, по вторяющей фрагмент одной и той же мелодии (кстати, именно такой тип навязчивости бывает у музыкальных людей). Эта особенность воспроизво дит фигуру навязчивого повторения, характерного для обсессивно ком пульсивных расстройств, то есть при обсессии стремление к прошлому ничего не дает — фрагмент прошлого повторяется, проигрывается вновь, без изменений, без становления — отсутствие становления, одной из важ нейших характеристик времени, является особенностью обсессивной кар тины времени.

При истерии дело обстоит иначе. Память истерика избирательна, он по мнит одни события — приятные — и забывает (вытесняет) другие, непри ятные, поэтому время для него представляет собой некую извивающуюся кривую линию, где объективная хронология нарушена в угоду субъектив ной антихронологии вплоть до того, что все прошлое в целом или его большой принципиальный фрагмент может быть фальсифицирован в духе, например, Хлестакова или барона Мюнхаузена.

При шизофрении эта истерическая фрагментарная разорванность времени усугубляется, нормальная последовательность событий теряет всякий смысл, время становится мозаичным, эклектичным. В каком то смысле оно вовсе пропадает.

Однако в истории философии и науки существуют две хорошо разработан ные и противоположные друг другу модели времени с четкой прямолиней ной хронологией (подробно см. гл. 1 книги [Руднев 2000]). Первую раз работал Блаженный Августин. Она соотносится с христианской драмой и является в высшей степени семиотической моделью. Здесь время движется 5. Анализ депрессии к определенной цели — Второму Пришествию Христа и Страшному суду.

Это время можно назвать шизоидным временем. Противоположная модель времени — естественно научная — была разработана в связи с открытием второго начала термодинамики — ее обследовал в конце XIX века Л. Боль цман, а в ХХ веке — Г. Рейхенбах. Суть этой естественно научной модели в том, что время направлено в сторону увеличения энтропии, в сторону раз рушения и угасания всех процессов распада и хаоса. Это и есть депрессив ное время. Его суть наиболее образно выразил в своем последнем стихот ворении Державин:

Река времен в своем стремленьи Уносит все дела людей И топит в пропасти забвенья Народы, царства и царей.

А если что и остается Чрез звуки лиры и трубы, То вечности жерлом пожрется И общей не уйдет судьбы.

Шизоидно семиотическое сознание не согласилось бы с тезисом, в соответ ствии с которым то, “что остается чрез звуки лиры и трубы” — то есть культура, — подвластно такому же энтропийному разрушению, как и все природное. Текст, с точки зрения шизоидного сознания, вечен, культура вечна. Однако для того, чтобы воспринимать культуру как нечто ценное, необходимо, чтобы семиотический смысловой канал в сознании был актуа лизирован. Этого у депрессивной личности как раз и нет. Она воспринима ет не вещи как знаки, а, наоборот, скорее знаки как вещи, поэтому культу ра текста для такого сознания лишается ценностного семиотического со держания и автоматически записывается в разряд вещей, подверженных уничтожению.

Чрезвычайно важным историко культурным водоразделом в понимании времени шизоидным аутистом и депрессивным циклоидом становится си туация (конечно, это верно лишь для западно европейской христианской культуры) изгнания из рая. В философии времени Августина это ключевой момент, момент, с которого потекло время. В раю времени не было, не было изменения и становления ни в плохую, ни в хорошую сторону. Грехо падение, изгнание из рая — это завязка мировой драмы, кульминацией ко торой является искупление первородного греха Иисусом, а развязкой — Страшный суд и Второе Пришествие Христа на землю. При таком понима нии время движется вперед к вполне определенной цели, оно телеологич но. Для депрессивного сознания (которое тоже может быть религиозным) ситуация изгнания из рая также актуальна, но она воспринимается прежде всего как утрата безмятежного райского существования, подобно утрате 166 Характеры и расстройства личности груди или внутриутробного состояния, как начало трудной безрадостной жизни на земле и как начало течения времени, ведущее с необходимостью к смерти (смертность была наказанием за грехопадение — в раю перволю ди, конечно, не знали, что такое смерть).

Кажется, что такая депрессивная философия времени совершенно безрадо стна. Но вот что пишет о связи изгнания из рая и депрессивного пережи вания Д. Хелл:

Только благодаря способности познавать самого себя и судить о себе (что в библейском тексте символизировано вкушением яб лока с древа познания) человек получает возможность обвинять себя, чтобы пережить свою судьбу на депрессивный манер (что отражено в Библии в чувстве вины и страха у первых людей пос ле их изгнания из рая) [Хелл 1999: 171].

То есть изгнание из рая и жизнь на земле могут быть истолкованы как не которое испытание человеческой душе, то есть как инициация. Подтверж дением такого понимания служит история Всемирного потопа, которая уже, несомненно, имеет инициационный хаарктер [Юнг 1996]. Здесь со вмещаются образы воды =околоплодных вод, поглощения водой и инициа ционного помещения внутрь “утробы” ковчега, с тем чтобы переждать по топ (новое рождение) и встретить его с обновленной душой.

Таким образом, то, что депрессивный человек переживает как утрату смыс ла и энтропию, может быть (в частности, и экзистенциально психотерапев тически) осмыслено как временное испытание, причем испытание, данное не за грехи, совершенные в прошлом (то есть понимаемое не детерминист ски), а испытание (инициация), связанная с предстоящей более сложной и семиотически насыщенной жизнью (личностный, творческий, профессио нальный рост, сексуальная зрелость), то есть понимаемое телеологически, в духе сausa finalis Аристотеля.

Такое телеологическое понимание смысла депрессии созвучно мыслям В.

Франкла о психологии людей, заключенных в концлагерь (заключение как поглощение — близко депрессивному переживанию):

Латинское слово finis означает одновременно “конец” и “цель”.

В тот момент, когда человек не в состоянии предвидеть конец временного состояния своей жизни, он не в состоянии и ставить перед собой какие либо цели, задачи. Жизнь неизбежно теряет в его глазах всякое содержание и смысл. Напротив, видение “конца” и нацеленность на какой то момент в будущем образу ют ту духовную опору, которая так нужна заключенным, по скольку только эта духовная опора в состоянии защитить чело 5. Анализ депрессии века от разрушительного действия сил социального окружения, изменяющих характер, удержать его от падения [Франкл 1990:

141—142].

В этом плане, рассматривая депрессию как экзистенциальное испытание (=инициацию), можно сказать, что ее наличие в психопатологической структуре сознания свидетельствует о том, что сознание в определенном смысле готово к экзистенциальным переменам и ему осталось пройти толь ко последний, наименее приятный искус. Этому взгляду соответствует из вестное положение в психиатрии, в соответствии с которым депрессия воз никает только у людей с развитым сознанием. У слабоумных депрессии не бывает.

Тягостная утрата смысла при депрессии, таким образом, оказывается мучи тельным способом обретения новых смыслов у того, кто ее преодолел, в построении целостного позитивного мировосприятия (этот вывод в точно сти соответствует тому позитивному значению, которое придавала Мелани Кляйн младенческой депрессивной позиции).

Приложение ДЕПРЕССИВНЫЙ ДИСКУРС В РОМАНЕ ГОНЧАРОВА “ОБЛОМОВ” В свете всего сказанного выше не вызовет удивления тезис о том, что про блема реализма в искусстве тесно связана с проблемой депрессивного взгляда на мир. Основным пафосом и сутью художественного реализма, как он зародился в 1840 х годах в рамках натуральной школы, было изоб ражение реальности такой, какова она есть, без обычных условностей ис кусства, то есть наименее семиотизированно.

Pages:     | 1 |   ...   | 24 | 25 || 27 | 28 |   ...   | 41 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.