WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 19 | 20 || 22 | 23 |   ...   | 41 |

Мстислав широкий меч извлек И, придавив врага пятою, Главу огромную отсек.

Тут слышен копий треск и звуки, Там сокрушился меч о меч.

Летят отсеченные руки, И головы катятся с плеч.

И падет твоя на плахе, Буйный Шуйский, голова! И, дымясь в крови и прахе, Затрепещешь ты, Москва! Презренного злодея меч Сверкнул над выей патриота;

Сверкнул — глава упала с плеч И покатилась с эшафота.

Окончив грозные слова, По прежнему из мрака ночи Вперила мертвая глава В царицу трепетную очи....

Этот беглый анализ позволяет сделать два вывода. Первый. Тексты Рылеева устроены почти как массовые фольклорные тексты, как волшебная сказка.

Второй. Прочитав эти тексты под характерологическим углом зрения, мож но несколько по иному, чем в романтической советской парадигме, уви деть один из литературных истоков первого этапа русского освободитель 4. Эпилептоидный дискурс ного движения. (Авторитарность, кровожадность, личная нечестность и коррупция — эти черты некоторых лидеров движения декабристов про анализированы в недавней монографии [Киянская 1997]).

ЭПИЛЕПТОИДНОЕ ТЕЛО БЕЗ ОРГАНОВ:

САЛТЫКОВ ЩЕДРИН.

“ИСТОРИЯ ОДНОГО ГОРОДА” В противоположность дискурсу Рылеева тексты Салтыкова Щедрина пред ставляют собой чрезвычайно глубокий художественный анализ эпилепто идного дискурса, несмотря на то, что основные черты этого анализа — гротеск и редукция. Все потребности человека в масштабах глуповской ис ториографии редуцируются к трем темам: 1) власть — подчинение — на силие; 2) сексуальная потребность; 3) потребность в еде. Поскольку глу повский дискурс посвящен проблемам истории, то первая тема разработа на с наибольшей подробностью.

Основная художественная проблема “Истории одного города” в рамках эпилептоидной проблематики — это постепенная редукция эпилептоидной речи к животному крику, редукция человеческого тела к автомату и парал лельная первым двум редукция властного жеста к простому истреблению всего вокруг, в том числе к самодеструкции.

Концепция человеческой речи, которая развертывается в “Истории одного города”, — это концепция востребуемой, но не предоставляемой речи. Глу повские градоначальники не хотят вступать в диалог с обывателями, их речь, до тех пор пока она вообще имеет место, это либо речь в принципе недиалогическая, либо вовсе отказ от речи как чего то, на что можно отве тить тоже речью, а не простым подчинением. Можно сказать, что Щедрин здесь чрезвычайно глубоко и тонко уловил одну из сердцевин авторита ризма — невозможность диалогического контакта между властителем и обывателем. Характерна сцена, когда глуповцы просят градоначальника поговорить с ними, объяснить им суть происходящего, но он не хочет и не может этого сделать:

Между тем новый градоначальник оказался молчалив и угрюм.

<...> Градоначальник безмолвно обошел ряды чиновных архи стратигов, сверкнул глазами, произнес: “Не потерплю!” — и скрылся в кабинет. <...> Как ни воспламенились сердца обыва телей по случаю приезда нового начальника, но прием расхо лодил их.

— Что ж это такое! — фыркнул — и затылок показал! нешто мы затылков не видали! а ты по душе с нами поговори! ты лаской 130 Характеры и расстройства личности то, лаской то пронимай! ты пригрозить то пригрози, а потом и помилуй! В соответствии с этой логикой затрудненности диалога власти с населени ем по причине эпилептоидной акцентуации этой власти наиболее прием лемыми формами общения становятся краткие восклицания (“Не потерп лю!” и “Разорю!” — два выражения, которыми пользовался градоначальник Брудастый (Органчик), а также императивы. Поскольку эпилептоидная личность сильна не в разговоре, а в прямом действии, то императив, как правило, направлен не от слова к слову, а от слова к действию: “Кругом!” “Пошел вон!” “Всем встать!” — он становится наиболее приемлемой и адекватной формой общения при отправлении властных полномочий по мимо прямого действия, которое выражается в практике непосредственно го обращения к телу, то есть в сечении. Ср. описание сражения двух враж дующих градоначальниц и обмен императивными формулами:

Произошло сражение; Ираидка защищалась целый день и целую ночь, искусно выставляя вперед пленных казначея и бухгалтера.

— Сдайся! — говорила Клемантинка.

— Покорись, бесстыжая! да уйми своих кобелей! — храбро отве чала Ираидка.

Императив выступает также как властное упреждение речи подчиненного:

Но не успел он еще порядком рот разинуть, как бригадир в свою очередь гаркнул:

— Одеть дурака в кандалы! Попытка диалога между обывателями глуповцами и градоначальниками, ни к чему не приводящая, выражается тоже в основном в обмене императив ными конструкциями:

Они нередко ходили всем обществом на градоначальнический двор и говорили Бородавкину:

— Развяжи ты нас, сделай милость! укажи нам конец! — Прочь, буяны! — обыкновенно отвечал Бородавкин.

— Какие мы буяны! знать, не видывал ты, какие буяны бывают! Сделай милость, скажи! Но Бородавкин молчал. Почему он молчал потому ли, что счи тал непонимания глуповцев не более как уловкой, скрывающей упорное противодействие, или потому, что хотел сделать обыва телям сюрприз, — достоверно определить нельзя <...> Всякий ад 4. Эпилептоидный дискурс министратор непременно фаталист и твердо верует, что, продол жая свой административный бег, он в конце концов все таки очу тится лицом к лицу с человеческим телом (то есть с телесным наказанием. — В. Р.). Следовательно, если начать предотвращать эту неизбежную развязку предварительными разглагольствова ниями, то не значит ли это еще больше растравлять ее и прида вать ей более ожесточенный характер Наконец, каждый админи стратор добивается, чтобы к нему питали доверие, а какой наи лучший способ выразить это доверие, как не беспрекословное исполнение того, чего не понимаешь Угрюм Бурчеев на протяжении нескольких страниц повествования не сколько раз произносит только одно слово — императив “Гони!” как непос редственное побуждение к действию, направленному на то, чтобы остано вить течение реки, стихии, не подчиняющейся приказам начальства:

— Гони! — скомандовал он будочникам, вскидывая глазами на колышущуюся толпу.

Сурово выслушивал Угрюм Бурчеев ежедневные рапорты десят ников о числе выбывших из строя рабочих и, не дрогнув ни од ним мускулом, командовал: — Гони! В сфере письменной речи выражением этой императивной установки как непосредственного побуждения к действию и регламентации этого дей ствия становится навязчивое писание законов градоначальником Бенево ленским, законов, регламентирующих тотально все сферы жизни обывате лей вплоть до еды, спанья и печения пирогов:

1. Всякий да печет по праздникам пироги, не возбраняя себе та ковое печение и в будни.

2. Начинку всякий да употребляет по состоянию. Тако: поймав в реке рыбу — класть; изрубив немелко скотское мясо — класть же; изрубив капусту — тоже класть. Люди неимущие да кладут требуху. <...> 3. По положении начинки и удобрении оной должным числом масла и яиц, класть пирог в печь и содержать в вольном духе, до коле не зарумянится.

4. По вынутии из печи всякий да возьмет в руку нож и, вырезав из середины часть, да принесет оную в дар.

5. Исполнивший сие да яст.

Здесь важно отметить, что императив есть непосредственное выражение деонтической ориентированности эпилептоидного сознания, то есть ори 132 Характеры и расстройства личности ентированности на норму, и прежде всего норму, предназначенную для другого (см. выше главу “Модальности, характеры и механизмы жизни”).

Впрочем, Угрюм Бурчеев, доводящий всякую тенденцию до логического аб сурда, и в этом аспекте, в аспекте деонтики, поступает точно так же. Теряя способность к управлению людьми, он начинает отдавать команды импера тивы самому себе и самого себя подвергать телесным наказаниям:

В заключение по три часа в сутки маршировал во дворе градона чальнического дома, один, без товарищей, произнося самому себе командные возгласы и сам себя подвергая дисциплинарным взысканиям и даже щпицрутенами (причем бичевал себя не при творно, как предшественник его Грустилов, а “по точному разуму законов”, прибавляет летописец).

Невозможность речи далее выражается в ее преображении в животный крик и чисто механическое, бессмысленное движение тела в пространстве:

Как ужаленный бегал он по городу и кричал криком. <...> Кричал он во всякое время, и кричал обыкновенно. “Столько вме щал он в себе крику, — говорит по этому поводу летописец, — что от оного многие глуповцы и за себя, и за детей навсегда ис пугались”.

Через месяц Бородавкин вновь созвал обывателей и вновь закричал. Но едва успел он произнести два первых слога (“об оных, стыда ради, умалчи ваю”, оговаривается летописец), как глуповцы опять рассыпались, не успев даже встать на колени.

Речь Угрюм Бурчеева превращается в примитивное животное мычание:

Вдруг он пронзительно замычал и порывисто повернулся на каб луке.

Редуцированность речи или полная невозможность ее приводит к тому, что героям “Истории одного города” приходится прибегать к прямым телесным практикам. Со стороны администраторов это прежде всего сечение обыва телей, со стороны бунтующих обывателей это сбрасывание виновных “с раската” или утопление в реке.

Однако этими бытовыми насильственными практиками все не ограничи вается.

Эпилептоидное тело — это особое тело, это тело воина, полководца, поли цейского. Это не говорящее, а действующее тело по преимуществу. Это тело, которое выступает как выраженное прежде всего внешними показа телями — битьем, ходьбой, бегом. Внутренняя жизнь такого тела гораздо 4. Эпилептоидный дискурс менее важна — солдат не должен жаловаться на внутренние недомогания, должен стойко претерпевать все физические тяготы больших походов — недоедание, недосыпание, отсутствие сексуальных контактов.

В сущности, эпилептоидное тело поэтому стремится к тому, чтобы стать су губо внешним телом, неким действующим автоматом, куклой (как назвал щедринских героев один из немногих достойных исследователей его по этики, В. В. Гиппиус) или “телом без органов”, если говорить языком Ж.

Делеза и Ф. Гваттари. Это механизированное тело, оживленный автомат, особенностью которого является соотношение головы и туловища, причем голова как та часть, которую обычно связывают с сознанием (когда ребе нок отрывает голову у куклы, он, по видимому, стремится проникнуть в тайну сознания), обычно отсекается, и обнаруживается ее механический или неорганический характер (голова Брудастого представляет собой при митивный музыкальный инструмент — органчик, а голова майора Прыща оказывается фаршированной трюфелями).

Ключевым эпизодом в идеологии тела без органов в “Истории одного горо да” является эпизод оживания оловянных солдатиков, участвующих в кара тельных экспедициях градоначальника Бородавкина.

И вдруг он остановился, как пораженный, перед оловянными сол датиками.

С ними происходило что то совсем необыкновенное. Глаза их, до селе неподвижные, вдруг стали вращаться и выражать гнев; усы, нарисованные вкривь и вкось, встали на свои места и начали ше велиться; губы, представлявшие тонкую розовую черту, которая от бывших дождей почти уже смылась, оттопырились и изъявили намерение нечто произнести. Появились ноздри, которых преж де и в помине не было, и начали раздуваться и свидетельствовать о нетерпении.

— Что скажете, служивые — спросил Бородавкин.

— Избы... избы... ломать! — невнятно, но как то мрачно произ несли оловянные солдатики.

Характерно, что оловянные солдатики оживают именно как эпилептоидные тела без органов, и речь их — характерное сочетание императивного вы ражения с деструктивным содержанием.

Деструкция одних эпилептоидных тел другими в сатире Салтыкова Щедри на естественное следствие концепции тел без органов. Агрессивное авто ритарное тело автомат может быть нацелено только на уничтожение тако го же тела автомата, причем отчленение головы в качестве основной части 134 Характеры и расстройства личности этого механизма выступает как необходимая и достаточная часть этой аг рессивной практики.

Таковы особенности эпилептоидного дискурса “Истории одного города”.

В ЗАЩИТУ ИУДУШКИ Считается, что роман “Господа Головлевы” является мрачной сатирой, в ко торой обличается — только вот непонятно что: авторитарность и стяжа тельство героев, лесть и подлость Иудушки Головлева, пустившего по миру собственную мать обличается ли сама смерть, поскольку это произведе ние, в сущности, посвящено одиночеству и смерти (подзаголовок рома на — “История умертвий”, то есть “умираний”). Действительно, в романе все неприятно и неприглядно. Однако в отношении его героев все обстоит не так просто. Проективный механизм эпилептоидного творчества позво ляет посмотреть на него через более тонкую призму объектных отноше ний. Если Салтыков Щедрин и хотел обличать Иудушку, акцентуируя в нем собственные неприятные эпилептоидные черты, подобно тому как это сде лал Гоголь, карикатурно изобразивший Плюшкина, который вовсе не так уж плох (ср. статью В. Н. Топорова “Апология Плюшкина” [Топоров 1995]), то бессознательно он во многом оправдал его. История Порфирия Головлева и его матери Арины Петровны это история неудавшегося архаи зированного (то есть берущего корни в инфантильном общении между ма терью и младенцем) диалога двух эпилептоидных тел, традиционного груз ного, тяжеловесного, авторитарного тела матери и редуцированного тела гиперсоциального эпилептоида сына с компенсирующей эту редуцирован ность гипертрофированной “пустой” (в смысле Лакана), то есть невроти ческой (психопатической), симптоматической речью, в которой означаю щее перевешивает и подавляет означаемое.

Арина Петровна Головлева предстает в первой главе романа как традици онное грузное и авторитарное эпилептоидное тело с тяжелой властной ре чью, как “эпилептоидогенная мать”, как бы отрыгивающая от своего тела куски (выражение из романа — “выбросить кусок”, то есть отдать непос лушным сыну или дочери негодную часть состояния с тем, чтобы уже по том иметь право о них не заботиться), — этот персонаж уже проигран в русской литературе в образах купчих А. Н. Островского, прежде всего Ка банихи (ср. [Руднев 1995]).

Арина Петровна — женщина лет шестидесяти, но еще бодрая и привыкшая жить на всей своей воле. Держит она себя грозно;

единолично и бесконтрольно управляет обширным головлевским имением, живет уединенно, расчетливо, почти скупо <...> вообще 4. Эпилептоидный дискурс имеет характер самостоятельный, непреклонный и отчасти строптивый, чему, впрочем, немало способствует и то, что во всем головлевском семействе нет ни одного человека, со стороны которого она могла бы встретить себе противодействие.

Pages:     | 1 |   ...   | 19 | 20 || 22 | 23 |   ...   | 41 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.