WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 26 |

Переживание того, что я держусь за запястье (считая пульс), я свя зал с тем что, видимо, буквально нуждаюсь в человеческом тепле, Анализ форм жизни и смерти стараясь уверить себя, что жив и здоров. Это осознание привело к глубокому сдвигу в понимании многих аспектов моих переживаний, связанных с г жой N. Я почувствовал, что тронут упорством пациен тки, с которым она рассказывает мне, по видимому, бессмысленные истории в течение более чем 18 месяцев. Мне пришло в голову, что она предлагает мне эти истории, бессознательно надеясь, что я смо гу найти в них смысл (или создать его), придав таким образом смысл (чувство единства, направления, ценности и подлинности) жизни пациентки. Я уже раньше осознавал собственную фантазию о симуляции болезни, чтобы избежать застывшей смерти сеансов, но не понял, что это “извинение” отражает бессознательную фантазию о том, что я заболею от длительного соприкосновения с безжизнен ностью анализа. Именно в результате этих и сходных с ними раз мышлений и чувств (связанных с моим собственным переживанием аналитического третьего) я стал постепенно догадываться о том, что означает диффузная тревога пациентки и ее ощущения, что она ока залась в чем то ужасном, а в чем именно, она не может определить.

Я сказал г же N, что теперь лучше понимаю, почему она так подроб но рассказывает мне о событиях своей жизни и почему делает это так, что ни мне, ни ей непонятно, зачем она рассказывает эту исто рию. Я почувствовал, что она не может создать свою жизнь. Вместо этого она дает мне формы, которыми заполняет свое время, в надеж де, что я создам для нее жизнь из этих кусочков. В ответ пациентка описала, что ее жизнь на работе и дома состоит почти полностью в организации деятельности других людей, в то время как сама она ничего не делает. Теперь ей кажется, что она использует жизни дру гих людей (подчиненных, мужа и двух детей) и вещи, которые они делают, в качестве замены своей способности создавать, что ощуща лось бы как ее собственная жизнь.

Позже она сказала, что пресс папье на столе возле моего кресла представлялось ей подарком от пациента. Она никогда не давала мне понять, что заметила этот предмет, но очень давно хотела, что бы он был подарком от нее. До этого момента она не осознавала, что представляет себе не то, как дарит мне свой подарок, а хочет подарить мне тот подарок. Г жа N. не могла представить себя че ловеком, способным выбрать (и в этом смысле создать) подарок для меня, так что она представляла себя кем то другим — человеком, подарившим мне тот подарок. Я подумал, но не проинтерпретировал в тот момент, что за всем этим лежит ее фантазия о том, что она ни когда не сможет создать собственную жизнь, поэтому ей остается 26 Мечтание и интерпретация только одно — похищать жизнь другого человека. Важно, что я не узурпировал возможность пациентки создавать жизнь в анализе (создавать интерпретации), что она как раз и начала делать.

Несколько месяцев спустя г жа N рассказала свой сон, в котором она находится в шкафу на кухне, но это не ее кухня. Она как будто “просочилась в шкаф” и находится внутри в деревянной коробке прямоугольной формы. Сон возник в связи с тем, что пациентка рас сказала мне о подруге, у которой умерла пятилетняя дочь, и женщи на жила в состоянии постоянной психологической боли. Дочь под руги погибла в результате несчастного случая из за халатности няни (перед тем, как пациентка начала анализ).

Рассказав мне сон, г жа N замолчала. Ее молчание явно контрасти ровало с тем, как она прежде подавляла чувства непрерывной ре чью. Через несколько минут я сказал г же N, что она описывает мне свое ощущение того, как ей не хватает собственной формы. Боль ее подруги, как бы она ни была ужасна, является человеческим чув ством, и я думаю, пациентка боится, что не может испытывать по добных чувств. Хотя она никогда не говорила этого прямо, я чув ствую, как она боится, что никогда не сможет испытывать даже боль, которую другие чувствуют из за смерти своих детей.

Г жа N заговорила настолько слабым голосом, что я еле услышал ее.

В течение долгого времени именно этого она и боялась, и потому испытывала глубокий стыд. Часто она не могла заснуть, тревожась о том, что не сможет горевать, если ее дети умрут, и считала это са мым чудовищным грехом, в котором может быть повинна мать! Она чувствовала, что не способна любить своих детей и быть с ними так, как ей хотелось бы. Только теперь она поняла, как она ужасно ими пренебрегала и как они страдали из за этого. Пациентка снова за молчала и не промолвила больше ни слова в оставшиеся до конца сеанса несколько минут.

Если суммировать, то я понимаю фрагменты только что представленного ана лиза как начало процесса, в котором переживание смерти пациенткой — как в воображаемой ею неспособности испытывать горе, так и в ее идентификации с мертвым ребенком подруги — стало преобразовываться из недоступной мыш лению “вещи в себе” (факта, переживаемого пациенткой и мной как невер бально символизированного ощущения смерти анализа) в живое, вербально символизируемое переживание пациенткой (и мной) смерти в анализе. Стало вырабатываться интерсубъективное аналитическое пространство, в котором Анализ форм жизни и смерти смерть могла чувствоваться, видеться, переживаться нами и быть предметом разговора. Смерть стала чувством в противоположность факту.

II В следующем клиническом обсуждении я опишу аналитическое взаимодей ствие, иллюстрирующее технические трудности, возникающие в связи с бес сознательным желанием пациента, чтобы аналитик служил вместилищем его психической жизни и надежды.

Г н D. в начальном интервью сказал, что шесть раз пытался прохо дить анализ и всякий раз заканчивал его по инициативе аналитика.

Последняя попытка завершилась за три месяца до нашей первой встречи.

В своей речи и поведении пациент старался продемонстрировать надменность, отстраненность и собственную значимость; однако в его манерах была заметна какая то хрупкость, так что скоро стано вилось ясно: его превосходство и пренебрежение едва прикрывали чувства страха, никчемности и отчаяния.

Г н D. заявил, что если он придет еще раз, то я должен понять, что он не из тех, кто начинает говорить на сеансах первым. Он объяс нил, что если я буду “дожидаться его”, сеанс пройдет в полном мол чании. В прошлом он потратил таким образом слишком много вре мени и денег и надеется, что я не буду повторять этого с ним. Он добавил, что я напрасно потрачу время, если буду спрашивать о “страхах и тревогах”, лежащих в основе его неспособности начать сеанс. “Кроме того, мой ответ на этот вопрос будет равнозначен тому, что я сам начну сеанс, вы знаете это так же, как и я!” То, как г н D. представил себя, заинтересовало меня и возбудило со ревновательный азарт. Он бросил мне перчатку, и я должен был до казать себе, что я более умелый и ловкий, чем предыдущие шесть аналитиков. Кроме того, я осознал, что меня бессознательно пригла шают принять роль поклонника и что в переносе противопереносе уже начала складываться фантазийная гомосексуальная садомазохи стская сцена. В то же время я осознавал, что фантазия о парном со 28 Мечтание и интерпретация ревновании защищает меня от того, чтобы во всей полноте почув ствовать смертельную серьезность крушения и ненависти, с которы ми я столкнулся. Кроме того, нарциссическая/соревновательная фантазия защищала меня от чувства, что я попался в паутину, кото рую г н D. уже начал ткать своими властными и контролирующими инструкциями о том, как должен проводиться анализ. Я представил, что нас ожидают долгие годы изоляции, если мы вместе предпримем этот анализ.

Я сказал г ну D., что, на мой взгляд, он представляет себе наш ана лиз как процесс, в ходе которого один или оба будут мучить друг друга до тех пор, пока один не сможет больше этого вынести. Кроме того, я заявил, что не желаю быть ни мучителем, ни жертвой и не хочу участвовать в его самоистязании. Это заявление не было по пыткой успокоить его, а просто отражало мое представлении об ана литических условиях, в которых я хочу работать. Я согласен гово рить первым на каждом сеансе, но буду делать это, только когда мне будет что сказать. Иногда перевод моих переживаний в слова потре бует много времени, но мое молчание не следует рассматривать как попытку “дожидаться его”.

Г н D., кажется, немного успокоился, пока я говорил, и сидел тихо. Я несколько приободрился, так как сумел сказать то, что не являлось ни садистской атакой на пациента, ни компромиссом со стороны кого либо из нас. Не включало это, как мне казалось, и маниакаль ного возбуждения и отрицания, связанных с фантазией о состяза тельной игре.

В начале каждой встречи с г ном D. я пытался найти слова, чтобы передать, что я чувствую в данный момент. Я (молча) строил гипо тезы о том, что фантазии и чувства по поводу мучения и фантазии, отражающие маниакальное возбуждение (состязание) в переносе противопереносе, являются формами защиты от переживания внут ренней смерти, которую символизировало чувство г на D., что ему не с чего начать сеанс (свою историю). Я должен был быть тем, кто вносит жизнь в анализ (создает историю) каждый раз, когда мы встречались. Почти всегда в начале сеанса у меня была сознатель ная фантазия о том, что я делаю пациенту и анализу искусственное дыхание рот в рот. Я решил не говорить г ну D. об этой фантазии, чтобы не унижать его или преждевременно не обращаться к гомо сексуальным аспектам переноса противопереноса.

Иногда то, что я говорил г ну D., начиная сеанс, казалось вызубрен ной наизусть затасканной банальностью, и я изо всех сил старался Анализ форм жизни и смерти избегать готовых аналитических клише, чтобы не вносить дополни тельную безжизненность в аналитический процесс и не усиливать безжизненность моего пациента. На одной из первых встреч я ска зал г ну D., что представляю, как пытаюсь убедить его доверять мне.

Я знаю, что это будет не только бесполезным, но и разрушительным, так как в чем бы я ни “победил”, все будет восприниматься нами обоими как форма воровства, которая еще больше отдалит нас друг от друга. Г н D. несколько минут помолчал, а затем стал описывать свою постоянную бдительность в борьбе с ворами: сигнализацию в доме, противоугонные устройства в машине, сейф в офисе и т.д. Он говорил так, словно его слова не были ответом на мое предшествую щее замечание. Несмотря на то, что пациент предложил такую ин формацию, все оставшееся время сохранялось чувство крайне на пряженного и хрупкого сооружения, которое грозит рассыпаться в любой момент. Казалось, что нет ничего человеческого, способного скрепить ткань анализа.

На сеансе, который состоялся на шестом месяце анализа, мне на миг показалось, что на глаза г на D. навернулись слезы, но, приглядев шись пристальнее, я уже не мог с уверенностью сказать, было ли мое наблюдение верным. (Г н D. в тот момент отказывался лежать на кушетке и поэтому мы встречались лицом к лицу.) Я сказал об этом своему пациенту и заметил: неважно, были или не были у него слезы на глазах, но я чувствую, что происшедшее отражает печаль ную ситуацию, в которой мы оба находимся. (Я вспомнил, что не сколько месяцев назад г н D. рассказывал мне, как он был благода рен своему предыдущему аналитику за ее честность. Она прямо ска зала, что не может ему помочь, вместо того чтобы неразумно упор ствовать в продолжении анализа, который не продвигался. Эта мысль напомнила мне о “прижизненной воле”, присланной мне не давно одним из членов моей семьи, где докторам предписывалось не поддерживать пустую иллюзию жизни, после того как реальная жизнь уже закончена.) Г н D. с минуту помолчал и затем сказал, что его не тронула моя “маленькая речь”. И снова замолчал. Примерно через пять минут я сказал: то, что произошло сейчас между нами, должно отражать не что очень важное, основное в его переживаниях. Я чувствовал пе чаль, которая отчасти была моей собственной — тем, что можно приписать моему чувству крайнего одиночества, когда я был с ним.

И тем не менее, я чувствую, что частично испытываю что то за него, вместо него. Я сказал, что пытался и раньше говорить с ним об этом, но его ответы всегда заставляли меня чувствовать себя либо чок 30 Мечтание и интерпретация нутым, либо дураком, либо и тем и другим. Я сказал, что, если бы мое положение не позволяло мне быть уверенным в своей способ ности различать, какие чувства реальны, а какие нет, я бы находил ся в очень тяжелом положении (strain) из за того, что мое воспри ятие столь радикально ставилось под сомнение. Я был бы очень удивлен, если бы в важные моменты его жизни он не чувствовал себя в таком же тяжелом положении и тоже сомневался в своей способности различать, какие элементы его переживаний и воспри ятий являются реальными, а какие нет. Судя по моим переживаниям, в своих попытках прийти к выводу об истинности того, что он ду мает, видит, чувствует, слышит и т.д., г н D. подвергался сильному давлению.

Пациент, казалось, игнорировал почти все, что я сказал, и лишь за метил, что я употребил слово “мучить” на нашей первой встрече.

Это было наиболее точное слово и “возможно, единственное точное слово”, которое я употребил за все эти месяцы анализа. Он сказал, что его никогда не били и не обращались жестоко, когда он был ре бенком. Но он чувствовал: его мучают так незаметно, что он даже не может этого описать, так как не уверен, что происходило тогда, если действительно происходило что то, выходящее за рамки обыч ного. Г н D. сказал, что не будет пытаться рассказывать мне о своем детстве, поскольку оно было нормальным во всех отношениях: “Я сотни раз проходил его с моими предыдущими аналитиками, и там не было ничего, что позволило бы мне рассчитывать на участие в шоу Донахью”.

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 26 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.