WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 26 |

в формы, заменяющие жизнь, которые поверхностно выглядят человеческими, но в конце концов оказываются нечеловеческими и неживыми. Например, как это будет обсуждаться в главе 3, перверсный индивид, пытаясь стать живым с помощью компульсивно однообразных форм сексуального возбуждения, обна руживает, что, стремясь стать более живым, он вместо этого заключает себя в тюрьму внутреннего и внешнего объектных миров, являющуюся неизменной имитацией живого человеческого переживания (а часто — горькой пародией на него).

Перверсные индивиды не единственные, кто вступает в бессознательную сдел ку с самими собой. Бессознательные сделки, которые мы все заключаем с со бой — это те психологические события, когда мы покупаем безопасность це ной свободы и надежность ценой жизненности. Конечно, безопасность и на дежность, которые мы получаем для себя, являются иллюзорными, но мы очень полагаемся на свои иллюзии. Я думаю, например, мы неспособны по настоя щему осознавать собственную смертность, сохраняя при этом психическое здровье. Несмотря на огромные усилия, которые мы затрачиваем, чтобы это осознать, мы невольно в последний момент отводим взгляд. И вот так, быстро отвернувшись, мы (в фантазии) становимся бессмертными и всемогущими, и ровно настолько же делаемся менее живыми в невыносимой интенсивности и сиюминутности текущего мгновения.

С этой точки зрения любая форма психопатологии, насколько бы выраженной или незаметной (и присущей всем) она ни была, может пониматься как форма проявления бессознательного ограничения человеком собственной способнос ти переживать свою жизнь как человеческую. Ограничение индивидуальной способности быть живым может проявляться во множестве форм, включая ограничение спектра и глубины чувств, мыслей и телесных ощущений, огра ничение жизни в сновидениях и жизни в мечтаниях, чувство нереальности в отношениях к самому себе и другим людям или компромисс с собственной способностью играть, воображать и использовать вербальные и невербальные символы для создания/репрезентации собственного опыта. Мы не только при нимаем эти и другие ограничения нашей способности быть живыми, но и хва таемся за них, когда перспектива быть полнее живым человеком подразумева ет такие формы психической боли, которые (как нам кажется) мы не можем вынести. Хватаясь за эти формы психологической смерти, мы приносим в жертву часть себя для выживания целого, но обнаруживаем, что “целое” лиши лось в этом процессе доброй доли своей витальности.

Пытаясь найти слова, чтобы описать наши отношения с самими собой в своих попытках избежать таких бессознательных “сделок”, я вспоминаю жесткую, сжатую, полную черного юмора Фолкнеровскую характеристику Кадди, глав Об искусстве психоанализа ной героини его романа “Шум и ярость”: “Обречена и знала это”. (Кадди даже не удостоилась местоимения в этом припечатывающем приговоре, выцежен ном четырьмя односложными словами*.) Мы, аналитики, иногда смутно осоз наем, насколько мы “обречены” (или, по крайней мере, неудачливы) в своих стремлениях быть полнее людьми и в усилиях помочь анализируемому в его попытках добиться этого. Тем не менее, именно в этих усилиях быть пол нее людьми мы живем как аналитики и анализируемые; в этих экспериментах живо искусство психоанализа.

В следующих главах я буду исследовать ткань аналитического переживания, сотканую из нитей жизни и смерти, мечтаний и интерпретаций, приватности и общения, индивидуальности и интерсубъективности, поверхностно обыденно го и глубоко личного, свободы эксперимента и укорененности в существую щих формах и, наконец, любви и красоты образного языка самого по себе и не обходимости использования языка как терапевтического средства.

*По английски в выражении “Doomed and knew it” все слова произносятся односложно. — Прим. ред.

20 Мечтание и интерпретация Глава вторая АНАЛИЗ ФОРМ ЖИЗНИ И СМЕРТИ Еще попытка. Думаю, и третий Останется всего лишь порожденьем Сознания, конструкцией из слов, А головокружительного тигра, Вне мифов рыщущего по земле, Мне не достигнуть. Может быть. Но что то Толкает снова к странному занятью Без смысла и начала, и опять По вечерам ищу другого тигра, Недосягаемого для стиха.

Х.Л. Борхес. “Другой тигр”* В течение последних нескольких лет я стал все больше осознавать, что ощуще ние жизни и смерти в противопереносе является для меня, возможно, един ственным наиболее важным критерием состояния аналитического процесса в данный момент. В ходе четырех клинических обсуждений я буду исследовать идею о том, что существенным элементом аналитической техники является способность аналитика использовать свои переживания в протовопереносе, для того чтобы обратиться к специфическим и защитным значениям ощущений жизни и смерти анализа, так же как и к особой функции этих качеств пережи ваний в картине внутреннего объектного мира пациента и его объектных от ношений. С этой точки зрения для аналитика и анализируемого центральной * Перевод Б. Дубина.

Анализ форм жизни и смерти проблемой становится ответ на следующие вопросы. Когда последний раз оба участника чувствовали, что анализ жив Есть ли в нем замаскированная ви тальность, которую не могут признать аналитик и/или анализируемый из страха перед последствиями такого признания Какие замещающие образова ния маскируют безжизненность анализа, например, маниакальное возбужде ние, перверсное удовольствие, истерические отыгрывания, паразитическая за висимость от внутренней жизни аналитика, и т.д. Идеи, которые я собираюсь представить, во многом основаны на концепции “места, где мы живем” (третьей области опыта между реальностью и фантази ей), сформулированной Винникоттом (Winnicott, 1971а), и проблемах по созда нию такого “места” (интерсубъективного царства души) в анализе. Я опираюсь и на указание Биона (Bion, 1959) о том, что аналитик/мать остается живой и в каком то смысле дает жизнь спроецированным аспектам Я анализируемого/ младенца посредством успешного контейнирования проективных идентифика ций. Дискуссии Саймингтона (Symington, 1983) и Колтарта (Coltart, 1986) о свободе аналитика думать представляют собой важные приложения работ Био на и Винникотта к технике анализа. Грин (Green, 1983) внес важный вклад в аналитическое понимание переживания смерти как ранней интернализации бессознательного состояния депрессивной матери.

В последние годы во многих публикациях подчеркивается, насколько важно, чтобы аналитик был “реальным”, т.е. был способен спонтанно и свободно реа гировать на анализируемого, исходя из своего собственного переживания ана литической ситуации, не будучи при этом “удушенным” карикатурной анали тической нейтральностью (см., напр., Bollas, 1987; Casement, 1985; Mears, 1993;

Mitchell, 1993; Stewart, 1977). Моя собственная техника редко включает пря мое обсуждение противопереноса с пациентами. Вместо этого противопере нос* имплицитно представлен в том, как я веду себя как аналитик, например, поддерживая аналитические рамки, в тоне моего голоса, словах и содержании интерпретаций и других интервенций; кроме того, он представлен в акценте, который делается на символизации, в противоположность снимающим напря жение действиям и т.д.

Я попытаюсь высказать свои соображения о технических проблемах, возника ющих при обнаружении символизации и интерпретации ощущения жизни и смерти в аналитическом переживании. Я считаю, что всякая форма психопато *Я употребляю термин противоперенос по отношению к переживаниям аналитика в пере носе противопереносе и его вкладу в него. Термин перенос противоперенос относится к бессознательной интерсубъективной конструкции, создаваемой аналитической парой.

Я не считаю перенос и противоперенос отдельными сущностями, возникающими в ответ друг на друга. Эти термины, с моей точки зрения, скорее относятся к аспектам единой интерсубъективной тотальности, переживаемой отдельно (и индивидуально) аналитиком и анализируемым.

22 Мечтание и интерпретация логии ограничивает способности индивида к тому, чтобы быть полностью жи вым человеческим существом. С этой точки зрения задача анализа выходит за рамки просто разрешения бессознательного интрапсихического конфликта, снятия симптомов, улучшения рефлективной субъективности и понимания себя и усиления ощущения личной активности (agency). Хотя ощущение жиз ни тесно связано с каждой из упомянутых способностей, я считаю, что пере живание жизни является чем то большим, чем эти способности, и должно рас сматриваться в качестве аспекта аналитического опыта само по себе.

Эта глава имеет клиническую направленность. Я не буду пытаться психологи чески определять, что такое жизнь и смерть, или описывать, как мы определя ем, обладает ли каждое данное переживание качествами жизни и смерти и в какой степени. Не могу сказать, что эти вопросы не важны. Скорее, наилучшим способом ответа на них я считаю обсуждение клинических ситуаций, где эти качества переживаний рассматриваются как центральные, и надеюсь, что сами описания передадут ощущение того, как жизнь и смерть сознательно и бессоз нательно переживаются аналитиком и анализируемым. В четырех клиничес ких обсуждениях форм психологической жизни и смерти особое внимание бу дет уделено способам использования противопереносных переживаний в про цессе создания аналитического значения, т.е. в процессе обнаружения, симво лизации, понимания и интерпретации ведущей переносной противоперенос ной тревоги.

I В первой клинической дискуссии я представлю фрагменты анализа, в котором чувство смерти у пациентки с самого начала не могло быть символизировано и отыгрывалось (хоронилось) в безжизненности самого аналитического опыта.

Это обсуждение будет сосредоточено на использовании контрпереноса для ге нерации вербальных символов, которые в конце будут предложены пациентке в форме интерпретаций.

Г жа N, очень успешная общественная деятельница, обратилась к аналитику, потому что испытывала интенсивную, но диффузную тревогу. Она чувствовала, что в ее жизни что то не так, но не знала, что именно. На первых встречах пациентка, по видимому, не осо знавала своих чувств пустоты, бессмысленности или застоя. Она Анализ форм жизни и смерти чувствовала, что не может найти слов, что было для нее очень неха рактерно.

Первые полтора года анализа во многих отношениях выглядели как удовлетворительное начало. Пациентка стала яснее видеть спе цифические способы, которыми она удерживает людей (включая меня) на большой психологической дистанции. Ее тревога несколь ко ослабела, что нашло выражение в ее менее ригидной позе на ку шетке. (Почти целый год г жа N лежала на кушетке совершенно неподвижно, положив руки на живот. В конце сеанса пациентка вскакивала с кушетки и быстро покидала комнату, не глядя на меня.) Ее речь сначала тоже была “зажата”, она часто говорила под черкнуто книжным языком. В течение первого года работы речь стала более естественной. Однако все это время пациентка испыты вала глубокие сомнения, имеет ли анализ “какую либо реальную ценность” для нее. Г жа N чувствовала, что по прежнему не понима ет ни источника своей тревоги, ни источников ощущения, что в ее жизни не все в порядке.

В начале второго года работы я постепенно начал осознавать, что пациентка заполняет сеансы внешне интроспективным разговором, он не развивается в элементы, из которых можно было бы вывести дальнейшее понимание или интерпретацию. На сеансах возник шаблон, по которому г жа N описывала события своей жизни с точ ностью до минуты. Было совершенно неясно, что является целью этих длинных описаний. Временами я говорил пациентке, что она, наверное, очень тревожится о том, что я узнаю о ней слишком мно го, если она поможет мне понять значение того, что она только что сказала.

Я заметил, что испытываю все меньше любопытства по отношению к этой пациентке, и его отсутствие оказывает на меня разрушитель ное воздействие. Я ощущал это так, как будто не могу использовать свой ум. Во время сеансов я испытывал что то вроде клаустрофобии и временами защищался от этой тревоги, считая минуты, оставшиеся до окончания часа. Иногда я фантазировал о том, что преждевре менно окончу сеанс, сказав пациенте, что я заболел и должен сейчас прерваться. Иногда я “убивал время”, подсчитывая частоту своего пульса. Вначале я не осознавал странности своих подсчетов пульса, хотя никогда не делал ничего подобного при работе с другими па циетами. Когда у меня возникли мысли, чувства и ощущения, свя занные с этим занятием, они не воспринимались мной как “аналити 24 Мечтание и интерпретация ческие данные”. Я воспринимал их как почти незаметные, личные фоновые переживания.

В течение нескольких последующих недель я постепенно стал отно ситься к измерению пульса (а также к связанным к ним чувствам и ощущениям) как к “аналитическим объектам” (Bion, 1962а; Gveen, 1975; Ogden, 1994a,d), т.е. как к отражению бессознательных конст рукций, вырабатываемых пациенткой и мной, или, точнее, выраба тываемых “интерсубъективным аналитическим третьим”. Я уже об суждал свою концепцию “интерсубъективного аналитического тре тьего” (как “аналитического третьего”) в недавней серии публика ций (Ogden, 1992a,b; 1994a,b,c,d). Если кратко суммировать идеи, представленные в этих публикациях, то я рассматриваю интер субъективного аналитического третьего как третьего субъекта, создаваемого бессознательным взаимодействием аналитика и анали зируемого. В то же время аналитик и анализируемый порождаются как аналитик и анализируемый в акте создания аналитического третьего. (Нет ни аналитика, ни анализируемого, ни анализа вне процесса, в котором порождается аналитический третий).

Новая субъективность (аналитический третий) находится в диалек тическом напряжении с индивидуальными субъективностями анали тика и анализируемого. Я понимаю интерсубъективного аналити ческого третьего не как нечто статичное. Скорее, я рассматриваю его как развивающееся переживание, постоянно меняющееся по мере того, как интерсубъективность аналитического процесса пре образуется пониманием, возникающим у аналитической пары.

Аналитический третий переживается с помощью индивидуальных систем личностей аналитика и анализируемого и поэтому не явля ется идентичным переживанием для них обоих. Создание аналити ческого третьего отражает асимметрию аналитической ситуации, поскольку он создается в контексте аналитического сеттинга, струк турированного взаимоотношением ролей аналитика и анализируе мого. Бессознательные переживания анализируемого занимают при вилегированное место в аналитических отношениях; именно пере живание анализируемого (прошлое и настоящее) рассматривается обоими участниками сессии в качестве главного (хотя и не един ственного) предмета аналитического диалога.

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 26 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.