WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 26 |

(H. James, 1884) Как и в случае с романом, форма анализа может быть оценена только впослед ствии. Например, аналитик не планирует играть роль в перверсной сцене в аналитических отношениях. “Сюжет” или форма перверсного сценария явля ется отражением внутреннего объектного мира анализируемого и выражается в форме бессознательных межсубъектных отношений аналитика и анализиру емого. Понимание значения формы почти всегда является ретроспективным, и эта форма, конечно же, очень личная для ее авторов. Как аналитики и как ана лизируемые мы очень требовательны к себе, стремимся не полагаться на “за ранее предписанные” формы, стараемся быть открытыми для эксперимента:

“Нет пределов [в смысле границ интенсивности и сложности чувств и мыслей] в том, что он [аналитик или анализируемый] может испробовать”. Более того, мы требуем от себя быть бессознательно доступными субъектами в бессозна тельных экспериментах другого. Мы как аналитики пытаемся сделать себя бессознательно восприимчивыми к использованию нас для разыгрывания раз нообразных ролей в бессознательной жизни анализируемого. Бессознательная восприимчивость такого рода (состояние “мечтания”, по Биону) включает в себя (частичную) передачу собственной отдельной индивидуальности третье му субъекту, субъекту, который не является ни аналитиком, ни анализируе мым, но третьей субъективностью, бессознательно генерируемой аналитичес Об искусстве психоанализа кой парой (Ogden 1994a). Полноценно предоставлять себя не так просто — это эмоционально опустошающее предприятие, в котором и аналитик и анализи руемый в определенной степени “теряют свою душу (mind)” (свою способ ность думать и переживать опыт в качестве отдельного индивида).

Только в процессе завершения анализа аналитик и анализируемый “возвра щают” свои отдельные души, но эти вновь обретенные души не являются теми же самыми душами, которыми эти индивиды обладали, вступая в аналити ческий опыт. Тех индивидов больше не существует. Аналитик и анализируе мый, которые “восстановились” как отдельные индивиды, сами являются в в значительной мере новыми психологическими единицами, созданными/изме ненными своим опытом участия в третьем аналитическом субъекте (“субъекте анализа”).

Переживание анализируемым смерти аналитика перед планируемым оконча нием плодотворного анализа* представляет собой не только переживание ог ромной личной потери, но, что не менее важно, переживание, похожее на по мешательство. Смерть аналитика закрывает для анализируемого возможность полностью освободить свою душу (душу, которая не являлась его исключи тельной личной собственностью в течение определенного времени). Аспект души, который был (частично) “утерян”, — это та часть души, которая возник ла и развивалась в межличностном контакте. Это часть души, которая при обреталась анализируемым постепенно в ходе непрерывного аналитического опыта. Смерть аналитика представляет собой грубое разрушение “места, где живет [анализируемый] (Winnicott, 1971a). (Невозможная) ответственность аналитика за то, чтобы остаться живым на протяжении всего анализа, очень тяжела и составляет одну из профессиональных трудностей, которая, на мой взгляд, недостаточно осознается. Мы недооцениваем давление, создаваемое знанием аналитика (в основном бессознательным), что он (как почти любой родитель) имплицитно обещает то, что, по видимому, не может гарантиро вать — оставаться живым достаточно долго для того, чтобы анализируемый (или ребенок) выделил/создал собственную душу, способную создавать от дельное место для жизни вне совместного психологического пространства, в котором он вырос, хотя и никогда полностью не отделенное от него.

Психоанализ — это искусство, требующее не только работы по созданию мес та, где могут жить аналитик и анализируемый, но также развития и использо вания языка, способного дать голос нашему ощущению жизни в этом месте, где бы оно ни оказывалось. Мы ждем от себя (и от своих анализируемых) по пыток говорить собственным голосом и собственными словами, поскольку это *Идею “плодотворного” анализа необходимо дифференцировать от иллюзорной концепции “завершенного” анализа, который приходит к успешному завершению после успешного “разрешения” трансферентных конфликтов и искажений.

14 Мечтание и интерпретация та основа, которая позволяет анализу быть человеческим событием. “Исполне ние целиком остается за автором; это наиболее личное для него...” Парадок сально, но аналитику требуется много тренировки и опыта, чтобы его речь звучала и ощущалась спонтанно, незаученно, неусвоенно, чтобы она не была продиктована аналитическими условностями и предписаниями. И это не про сто вопрос взросления аналитика с течением времени, лучшего знакомства с ролью аналитика и более комфортного ощущения себя в ней. Аналитик на каждой стадии своей карьеры может начать заменять звук собственного голоса и собственный выбор слов на застывшие формулировки “общепринятой” тех ники, определяемые принадлежностью к той или иной аналитической школе, а также сознательно или бессознательно имитировать своего аналитика (анали тиков), супервизора(ов) или других аналитиков, вызывающих у него в данный момент уважение, восхищение или идентификацию.

Самым большим достижением для аналитика является развитие способности “просто говорить” с анализируемым. Идея “просто говорения” может рассмат риваться как аналог данной Фрейдом инструкции “просто слушать” (Freud, 1912). Так, часто терапевты и аналитики говорят “терапевтическим голосом” (спародированным с обескураживающей точностью в фильмах “Анни Холл” и “Секс, ложь и видео”). Такие застывшие терапевтические интонации не услы шишь ни в одной из других форм человеческого разговора.

Чтобы научиться разговаривать с пациентами собственным голосом и соб ственными словами, необходимо сначала научиться слышать и использовать “живые звуки речи” (Frost, 1915): “жизненно необходимой вещью для любых сочинений в прозе и стихах... является ДЕЙСТВИЕ голоса... Впустите мелочи жизни в технику своего письма. Это единственное средство избежать сухой риторики”. И для аналитика это также единственный способ избежать сухой терапевтической “риторики” или мертвого языка. Речь аналитика должна быть творчеством человека, который живет в данный момент. Живая человеческая речь с таким же трудом возникает при использовании аналитиком разговорно го языка, как и при создании писателем прозы или стихов.

Несколькими годами позже Фрост (Frost, 1929) развил идею “живых звуков речи”:

“Все написанное хорошо настолько, насколько оно драматично*...

Драматическая необходимость глубоко проникает в природу пред ложения. Драматическая необходимость проникает глубоко в при *Слово “dramatic” обладает в английском языке огромным спектром значений и в целом от лично от значения русского слова “драматично”. Прежде всего, современное значение это го слова — наглядный, внятный, отчетливый, впечатляющий, поражающий воображение. — Прим. ред.

Об искусстве психоанализа роду предложения. Только будучи драматичными, предложения от личаются друг от друга настолько, чтобы удерживать наше внима ние. Не поможет этому и натужное варьирование их структуры.

Единственное, что может спасти их, — это тон голоса, пойманный в словах... для слуха нашего воображения” [p. 713] В этом абзаце употребляемое Фростом слово “драматично” драматично само по себе. Оно неожиданно и хорошо передает то, что Фрост называет “выбиваю щим” (fetching) (1918, p. 694) использованием повседневных слов, каким то образом превращающихся в заново созданные слова (слово “выбивается” со своего обычного места). Слово “драматично” является здесь заново созданным, поскольку больше не означает сценичное, истеричное, шокирующее, единое, блестящее, театральное и т.д. Оно скорее подчеркивает, что это язык личный, уникальный для говорящего, для ситуации, в которой это говорится, и для че ловека, которому это говорят. В результате “драматическая” речь (как раз про тивоположная сценической) — это очень откровенное (revealing) и интимное использование языка в том смысле, что один человек предлагает и доверяет другому что то сделанное для него, чтобы тот пользовался этим так, как хочет.

Это рискованное употребление языка, поскольку оно хочет получить что то от слушателя, делая для него что то. Будучи живым и присутствуя в своем языке, “говоря тоном голоса, пойманным в словах”, говорящий просит признания у “слуха нашего [слушателя] воображения”.

Если попытки человека говорить “драматично” (интимно и лично) остаются неуслышанными и не используются — это совсем не пустяк ни для аналитика, ни для анализируемого. Если слова аналитика остаются неуслышанными — это изолирующее, фрустрирующее и разочаровывающее событие. Если слова анализируемого (и та его часть, которая стремится выразиться в словах и тоне голоса) остаются не услышанными аналитиком, это гораздо более серьезное событие: это отражение того факта, что аналитик в данный момент уже не способен предоставить “слух своего воображения”, живое человеческое при сутствие, быть рядом и воспринимать то, что ему говорится. За этим обяза тельно последует самозащитное отстранение анализируемого (например, в форме действия или в форме отреагирования, соматизации, перехода к маниа кальным, параноидным и аутистическим защитам и т.д.). Такова природа чело веческого разговора: подобная оплошность со стороны аналитика болезненна, но не трагична. Это часть ритма аналитической беседы и всех других форм че ловеческих разговоров. Однако если этот паттерн возникает часто и не иссле дуется в аналитической ситуации, то появляется нечто гораздо более разруши тельное для анализа. Если аналитик не способен анализировать свои бессо знательные мысли, чувства и ощущения (часто выражающиеся в задумчивом мечтательном переживании), которые мешают ему слушать свободно и с во 16 Мечтание и интерпретация ображением, то между аналитиком и анализируемым вырастает пропасть. И подлинная аналитическая работа останавливается до тех пор, пока эта ситуа ция не будет признана и вовлечена в саморефлексивную работу анализа, пу тем ли исследования контрпереноса*, или же если пациент сумеет привлечь к этому внимание аналитика. Такие тупики часто требуют от аналитика получе ния консультации (супервизии) и дальнейшего личного анализа.

В следующих главах будет обсуждаться то, что фундаментально аналитическая задача состоит в стремлении аналитической пары помочь анализируемому быть человеком в более полном смысле, чем он был способен ранее. Это не абстрактный философский запрос; это потребность нашего рода человече ского, такая же фундаментальная, как потребность в пище и воздухе. Стремле ние стать человеком является одной из немногих вещей в жизни, которые вре менами могут быть для человека более важными, чем личное выживание.

И вновь я обращаюсь к словам поэта и драматурга, чтобы выразить разницу между выживанием индивида и переживанием ощущения жизни. “Фауст” Гете (1808), на мой взгляд, является одним из самых великих литературных произ ведений, выражающих борьбу человека за то, чтобы ощущать свое человечес кое бытие. Сложность “Фауста” теряется, если главный герой рассматривается как человек, “заключивший сделку с дьяволом”, в которой он продает свою душу за неограниченный доступ к жизненным удовольствиям (многие из кото рых — это “запретные” чувственные удовольствия). Первые сцены первой ча сти “Фауста” представляют, по моему мнению, гораздо более интересные и сложные характер и дилемму. Мы знакомимся с Фаустом, когда он находится в состоянии глубокого отчаяния:

Я богословьем овладел, Над философией корпел, Юриспруденцию долбил И медицину изучил.

Однако я при этом всем Был и остался дураком...

Не нажил чести и добра И не вкусил, чем жизнь остра.

И пес с такой бы жизни взвыл!** Читателю/зрителю требуется некоторое время, чтобы понять источники его отчаяния. Фауст чувствует, что учился напрасно и пришел к признанию того, *Чувство языка подсказывает мне, что слово “противоперенос” звучит по русски удачнее, чем более привычное “контрперенос”. В этом переводе я буду использовать его так же, как и прилагательные “переносный” и “противопереносный” вместо “трансферентный” и “кон тртрансферентный”.— Примеч. переводчика.

**Здесь и далее перевод Б.Л. Пастернака.

Об искусстве психоанализа что Бог бесполезен для него — не потому, что он хочет стать больше чем че ловеком и получить доступ к удовольствиям, недоступным для смертных. Как раз наоборот: Фауст хочет именно быть смертным (в чем, собственно, как он чувствует, Бог ему и отказывает). Мефистофель не может понять этого и пред лагает ему нескончаемые земные прелести (“Я буду исполнять любую блажь”), но Фауста не меньше интересует возможность “охватить то, что похоже на [его] ускользающую мечту”. Фауст жаждет не привилегированного положения вне человеческих переживаний и времени, но, скорее, ищет себе места в них:

Отныне с головой нырну В страстей клокочучих горнило.

Со всей безудержностью пыла В пучину их, на глубину! В горячку времени стремглав! В разгар случайностей с разбегу! В живую боль, в живую негу, В вихрь огорчений и забав! Пусть чередуются весь век Счастливый рок и рок несчастный.

В неутомимости всечасной Себя находит человек.

Фауст чувствует, что он не переживал того, что значит быть человеком (“всем человечеством”) и использует слова “их” и “они”, потому что это отражает за нимаемую им позицию — вне людей.

Так очерченная Гете дилемма Фауста фокусирует, на мой взгляд, основную те рапевтическую задачу психоанализа — попытку создать условия для особого типа общения, в котором анализируемый и аналитик пытаются повысить свою способность участвовать в “событиях и переживаниях”, в полной мере пере живать “радости и горести, выси и бездны” человеческих эмоций.

Хотя способность быть человеком в этом смысле слова воспринимается Фаус том как присущая “всему человечеству”, но в этих первых сценах он еще не понимает (или, точнее, не может вынести мысли), что неспособность быть полностью человеком также присуща “всему человечеству”. Все человечество в различной степени исключено из “событий и переживаний”, и в состоянии отчаяния и фрустрации, которые мы разделяем с Фаустом в наших усилиях полнее быть людьми, мы заключаем наши собственные безмолвные (в основ ном бессознательные) “сделки” с самими собой. Эти сделки (которые в техни ческих терминах можно назвать “патологическими решениями”) заключаются не для того, чтобы быть сверхчеловеком (что значит быть не человеком), но для того чтобы полнее быть человеком. Однако в бессознательном заключении 18 Мечтание и интерпретация этих сделок с собой мы, несомненно, глубже опускаемся в нечеловеческое, т.е.

Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 26 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.