WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 16 | 17 || 19 | 20 |   ...   | 26 |

Я воспринял то, что г жа В. выгибает спину, просто как жалобу и не мог в тот момент допустить, что этот жест может иметь другие значения. Моя первона чальная интерпретация апеллировала к идее о том, что пациентка гневно про тестует против моего нежелания обеспечить ей комфортабельное место в моем офисе. Я мог слышать и чувствовать холод в своем голосе, превращавший интерпретацию в обвинение. В тот момент я чувствовал себя неспособным быть с пациенткой аналитиком, казался себе разгневанным, брошенным и до вольно беспомощным, чтобы как то изменить ход событий. “Консервирован ный” характер моей интерпретации пробудил у меня внимание к моей соб ственной эмоциональной зафиксированности в отношениях с г жой В. и не способности в тот момент думать или говорить свежо и быть открытым для но вых возможностей понимания и переживания того, что происходило между нами. Это понимание было для меня очень неприятным.

Хотя в тот момент мне пришли в голову некоторые аспекты опыта пациентки в ее отношениях с родителями, я едва ли смог как то реально использовать этот контекст, чтобы взглянуть на нынешнюю ситуацию. Более того, комплекс идей, касающихся переноса противопереноса, возникший в этот период анали за (например, идея о том, что пациентка постоянно требует от меня магически превращающего молока/семени/силы) потерял большую часть своей жизнен ности, которой обладал раньше. В тот момент эти идеи стали и для меня и для пациентки застывшей формулой, в основном служившей защитой от чувств спутанности и беспомощности и от переживания более широкого спектра чувств (включая любовные).

106 Мечтание и интерпретация Возможно, разрушительное осознание того, как гнев мешает моей способности предлагать полезные интерпретации, привел к началу психологического сдви га, выразившегося в моей способности видеть и чувствовать юмор моей иден тификации с соседской собакой, которую (как я чувствовал) просили не быть собакой, а быть плодом воображения пациентки. Это привело к тому, что я удержался от еще одного холодного, процеженного сквозь зубы вмешательства (“хорошо взвешенного”), а попытался слушать.

Именно после этого аффективного сдвига мечтания, в значительной степени вербально символического (не исключительно соматического) характера, ста ли более разработанными. Мечтание, возникшее в тот момент сеанса, состояло из серии образов и чувств (взятых из фильма), в которых коррумпированному чиновнику было приказано покончить с собой. Он совершил это так, что звук самоубийства оказался не звуком учащенного дыхания, пистолетного выстре ла, звона стекла или хлынувшей крови, а шумом непрерывного уличного дви жения, безразличного к этому одинокому поступку человека. Хотя образы мое го мечтания имели большую эмоциональную силу, они в тот момент были так ненавязчивы, так мало доступны для саморефлексирующего сознания, что мог ли служить только незримым эмоциональным фоном.

Хотя переживание этого мечтания было едва заметным и в момент своего возникновения сознательно не использовалось, тем не менее оно было будора жащим и привело к созданию специфического эмоционального контекста, ставшего бессознательным обрамлением всего, что за ним последовало.

Вследствие этого отчет г жи В. о ее свидании накануне вечером воспринимал ся иначе. Ее разговор вызвал у меня болезненное осознание чувства, что это говорят не мне, как будто слова заполняют пустое пространство, а не являются обращением одного человека к другому (даже обращением пациентки к себе самой).

Не зная, как сказать пациентке о том, что она не говорит ни мне, ни себе са мой, я продолжал молчать. Я снова обнаружил, что мой ум блуждает, на этот раз ненадолго погрузившись в умственную “игру” наблюдения за точным мес том и временем совпадения цифр таймера на автоответчике и оборота секунд ной стрелки часов на противоположной стене. Отчасти это облегчало клауст рофобию, которую я переживал, чувствуя себя пойманным в ловушку, одино ким рядом с г жой В. Я предположил, что и мечтание о самоубийстве, и “игра”, включавшая соединение двух кусков времени, могли отражать мое ощущение механического, нечеловеческого характера моих переживаний, связанные с г жой В., но эта мысль казалась поверхностной и вырученной.

Последовавшие за этим мечтания отражали движение от довольно ригидной, навязчивой формы к более аффективно заряженному “потоку сознания” Мечтание и интерпретация (У. Джеймс 1890). Я испытал неприятные чувства, вспомнив телефонный зво нок друга, который сказал, что нуждается в срочной операции на открытом сердце. Я очень быстро защитил себя от страха его смерти, в фантазии нарцис сически превратив это событие в историю о том, что я получил это известие.

Мой собственный страх смерти выразился в страхе “никогда не проснуться”.

Мысль о том, чтобы “никогда не проснуться”, в тот момент была бессознатель но сверхдетерминирована и, как ретроспективно казалось, включала в себя указание на тягостную “живую смерть” анализируемой и на мое собственное состояние анестезии в анализе, от которого я боялся никогда не очнуться.

Во всем этом содержалось также быстро растущее ощущение отсутствия кон троля как по отношению к собственному телу (болезнь/сон/смерть), так и по отношению к людям, которых я люблю и от которых завишу. Эти чувства были на мгновение ослаблены защитным уходом в эмоциональную отстраненность, психическое онемение. Мои усилия справиться с эмоциональной отстраненно стью длились не слишком долго и привели к мечтанию в форме живых образов о времени, проведенном с очень близкой подругой в разгар ее борьбы с неми нуемой смертью. (Я хотел бы подыскать слово, лучше подходящее к созданию этих образов в мечтаниях, чем “воспоминание”, поскольку идея “воспомина ния” имеет очень сильную коннотацию чего то зафиксированного в памяти, “вызванного в сознание вновь [вспомненного]”. Переживание на сессии не было повторением чего то произошедшего раньше; это было переживание, возникшее впервые, рожденное в интерсубъективном контексте анализа.) В ходе мечтания о разговоре с моей подругой (когда делались выдающие же лаемое за действительное, но отчаянно реальные попытки “вычислить”, что надо делать) произошел важный психологический сдвиг. То, что в этом мечта нии начиналось как настоятельное желание, чтобы вещи были справедливыми и “имели смысл”, стало болезненным чувством стыда в связи с тем, что я не смог оценить глубину той изоляции, которую переживала моя подруга. Симво лическое и аффективное содержание мечтания еще не образовывало созна тельного чувства собственной изоляции, по поводу которого я мог бы говорить с собой или с пациенткой. Тем не менее, несмотря на тот факт, что сознатель ное вербально символическое понимание переживания мечтания в тот момент отсутствовало, возникло важное бессознательное психологическое движение, которое, как мы увидим, наложило существенный отпечаток на последующие события сеанса*.

*Бессознательное движение, привнесенное переживанием мечтания, можно понимать как следствие бессознательной “работы понимания” (Sandler 1976), которая является интеграль ной частью сновидений (и мечтаний). Сны и мечтания всегда включают бессознательный внутренний разговор между “сновидцем, который видит сон, и сновидцем, который понима ет сон” (Grotstein 1979). Если бы такого бессознательного разговора не существовало (если бы не было бессознательной “работы понимания”, связанной с бессознательной “работой сновидения”), мы могли бы заключить, что только те сны (или мечтания), которые мы по мним, имеют психологическую ценность и вносят вклад в психологический рост. Этот взгляд разделяют лишь немногие аналитики.

108 Мечтание и интерпретация Повернув фокус своего внимания к г же В., я возвращался не к тому месту, в котором находился на сеансе, а входил в новое психологическое “место”, не существовавшее раньше, место, отчасти эмоционально порожденное пережи ванием только что описанных мной мечтаний. Г жа В. в тот момент говорила в тревожно давящем, идеализирующем стиле о своих отношениях с коллегами.

Переживание мечтаний, описанных выше (включая мое переживание защит ного психического онемения), сделали меня более чувствительным к пережи ваниям психологической боли, маскируемым опорой на маниакальные защиты, в частности, боли от усилий жить в ужасном одиночестве и изоляции при чув стве собственного бессилия.

Мечтание “игры с часами”, возникшее до этого на сеансе, приобрело теперь новое значение в новом эмоциональном контексте. “Предыдущее” мечтание возникло как будто в первый раз, потому что вспоминание его в новом психо логическом контексте сделало его другим “аналитическим объектом”. “Ум ственная игра”, как я воспринимал ее в тот момент, была наполнена не скукой, отстраненностью и клаустрофобией, но отчаянием, которое воспринималось как мольба. Это была мольба к кому то или чему то, на кого можно положить ся, какая то якорная точка, которую можно было узнать и локализовать и кото рая могла хотя бы на мгновение остаться как данность. На сеансе возникли “мультивалентные” чувства, — которые одновременно несли в себе мои чув ства в отношениях с J. и в разворачивающихся аналитических отношениях.

Только что описанное аффективное движение нельзя точно концептуализиро вать как “раскрытие” прежде “скрытых” чувств в моем прошлом опыте отно шений с J. Так же неверным было бы сводить то, что возникало в связи с этим, к процессу, в котором пациентка помогала мне “проработать” мои неразре шенные бессознательные конфликты в отношениях с J. (процесс, который Сирлз [Searles 1975] обозначил как превращение пациента в “терапевта для аналитика”). Скорее, я понимал переживания мечтаний, порожденные на опи сываемом сеансе, как отражение бессознательных интерсубъективных процес сов, в которых аспекты мира моих внутренних объектов были переработаны тем специфическим образом, который был уникально задан особыми бессозна тельными конструкциями, порожденными аналитической парой. Эмоциональ ное изменение, которое я переживал по отношению к моим (внутренним) объектным отношениям с J., могло возникнуть только в контексте специфиче ских бессознательных интерсубъективных отношений с г жой В., существовав ших в тот момент в описываемых мной аналитических отношениях. Внутрен нее объектное отношение с J. (или с любым другим внутренним объектом) не является фиксированным целым; это текучий набор мыслей, чувств и ощуще ний, постоянно находящийся в движении и всегда подверженный новому вли янию и переструктурированию, когда он вновь переживается в контексте каж дых новых интерсубъективных отношений. В каждом случае это является отдельным аспектом в сложном движении чувств, образующих внутренние Мечтание и интерпретация объектные отношения, которые становятся наиболее живыми в новом бессо знательном интерсубъективном контексте. Именно это делает каждое бес сознательное аналитическое взаимодействие уникальным как для аналитика, так и для анализируемого. Я не рассматриваю аналитическое взаимодействие в терминах заранее существующей у аналитика чувствительности к анали тическим отношениям, которая “вступает в игру” (как при нажатии клавиш на пианино) под действием проекций или проективных идентификаций паци ента. Скорее, аналитический процесс включает в себя создание новых бессоз нательных интерсубъективных событий, которые никогда раньше не суще ствовали ни в аффективной жизни аналитика, ни в аффективной жизни анали зируемого.

Только что описанное переживание г жой В. бессознательного интерсубъек тивного движения и ее участие в нем, отразились в сновидении, с которого она начала вторую из трех представляемых сессий. В этом сновидении паци ентка наблюдала за мужчиной, который ухаживал за ребенком. Мужчина под нял ребенка на воображаемую горку и дал ему упасть на бетонную лестницу, так что ребенок сломал себе шею. В конце сна, когда мужчина подбирает без молвного, неподвижного ребенка, этот ребенок смотрит прямо в глаза пациен тке и жутко улыбается.

Рассказав свой сон, г жа В. продолжила говорить так, будто она не сказала ни чего важного о своей сновидной жизни или о какой либо другой части своей жизни. Я обнаружил (не планируя этого), что слова интерпретации, которую я предложил, были позаимствованы как из образа моего мечтания о дорожном шуме, перекрывающем одинокое самоубийство, так и из эмоционального воз действия на меня той абсолютной тишины, которая обрамляла сон пациентки (в отчете г жи В. о сновидении не было ни дополнительных слов, ни плана, ни вскрикиваний, ни восклицаний). Я сделал замечание, что пациентка создает словесный “шум”, чтобы заговорить (утопить) нечто очень важное, и в своем рассказе о сновидении. Она и надеется, что я услышу это важное, и пытается не дать мне его услышать. На вопрос о том, где заканчиваются мои мечтания и начинается сновидение пациентки, в этот момент невозможно ответить сколь ко нибудь определенно. И мои мечтания, и сновидение пациентки возникли в одном и том же “интерсубъективном аналитическом сновидном пространстве” (см. главу 5).

Реакция г жи В. на мою интерпретацию была более непосредственной, само рефлексивной и аффективно окрашенной, чем раньше. Несмотря на оттенок подчинения, было ясно, что аналитические отношения находятся в процессе изменения. Начав с того, что она воспринимает себя ребенком, брошенным мной, пациентка смогла увидеть, что интерпретация представляет собой “свое го рода ложь”, поскольку является избитой и вторичной. Затем она заговорила о чувстве “обездвиженности” в ее неспособности предотвратить то, что она 110 Мечтание и интерпретация наблюдала. Мое мечтание из предыдущего сеанса, включающее ощущение стыда, связанного с тем, что я ощущал себя обездвиженным наблюдателем изо ляции J., привело меня к вопросу: были ли стыд и вина важными аспектами неприятного состояния пациентки во сне, так же как и в ее отношениях со мной. Последовавшие реплики г жи В., кажется, дали ответ: она косвенно со общила мне, что пугается своей способности изолировать себя от меня, пре тендуя на то, что она “выше” психологической боли или “недоступна” для нее.

В то время как г жа В. говорила о своей “мрачной улыбке”, адресованной мне, я не был уверен, осознает ли пациентка, что она пытается облегчить мне чув ство изоляции, которое я ощущаю в ее обществе. Сессия завершилась тем, что пациентка сказала мне о страхе перед своей способностью быть столь неуяз вимо механической, что она способна разрушить и анализ, и свою жизнь. Пе реживая в тот момент свою неспособность отличить реальные чувства от об манчивого “псевдоразговора”, г жа В., не осознавая этого полностью, говорила со мной о тех единственных вещах, реальность которых она чувствовала “нут ром” — о пугающем ее незнании, что реально, и о том, что она внутри себя как в ловушке.

Pages:     | 1 |   ...   | 16 | 17 || 19 | 20 |   ...   | 26 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.