WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 33 | 34 || 36 | 37 |   ...   | 52 |

История Татьяны началась с вопроса, с которым она и хотела работать: по чему в ее собственной семье до такой степени не принято выражать чув ства В детстве она воспитывалась в интернате, семья была большая — шесть детей, далекая окраина России, и, приехав как то раз на каникулы из интерната, девочка узнала, что умер брат и будут похороны. Ее поразило еще тогда, что отношение к смерти удивительно будничное. Ей сказали об этом, как об одной из плохих новостей. Всего лишь.

Мы двинулись по времени назад: что случилось, кто или что научило эту семью так переживать горе, как будто никакого особенного горя и нет По чему мама такая, почему она сама проглотила, задавила свое горе и других детей, ударенных, обожженных смертью братика, не только не может уте шить, но своим поведением даже намекает на то, что и они должны горе вать про себя Мама росла совсем в других местах, в Поволжье, в большой деревенской семье, которая к моменту рождения мамы стала не такой уже и большой. Так мы добрались до бабушки, до ее жизни, до фигуры родона чальницы, потому что дальше “назад” Татьяна своего рода не знала.

Бабушка Ульяна, сама красавица и рукодельница, вышла замуж за самого видного, веселого парня в деревне, который, как это случается с видными и веселыми парнями, работником был никаким, гулял, играл на гармошке, был популярным в деревне человеком и как то не очень заметил, что дети умирают. Похоронила бабушка Ульяна одиннадцать детей, и только двенад цатая — мама Татьяны — выжила. Происходило все двадцатые и начало тридцатых годов. Эта женщина, с ее веселым легкомысленным мужем, ко торая рожает и хоронит, рожает и хоронит... Татьяна не знала, подряд или нет умирали дети, какие промежутки были между очередными родами и очередными похоронами, что вообще было причиной смертей: голод, дет ские болезни, варварское родовспоможение. Все это в ее семейном преда 206 “Я у себя одна”, или Веретено Василисы нии опущено, да и кто мог рассказать Уж наверное не мама и тем более не сама бабушка...

Но когда мы поставили в ряд одиннадцать стульчиков, стоять на этом месте было невозможно, просто ноги не держали. Татьяна в роли бабушки в тот момент нарушила “традицию” своей семьи и зарыдала в голос — оплаки вая безвременно умерших, безымянных, забытых и как бы никогда не жив ших. Скорбный ряд из одиннадцати стульев потеснил все остальное про странство, хотя комната у нас не маленькая. Отвести этому “граду скорби” отдельное место было невозможно. По тому, как все это располагалось в пространстве, фактически получалось, что бабушка жила на кладбище: а как может быть иначе, когда смертей — столько Не в пространстве, так во времени она и в самом деле постоянно рожала и хоронила, рожала и хоро нила. Каждый следующий ребеночек, каждые следующие похороны добав ляли и добавляли безнадежности. При этом надо было делать еще и какую то работу, как то вести дом, ухаживать, заботиться о тех детках, которые были живы, с таким вот тягостным чувством, что их тоже можно потерять.

Ощущения самой Татьяны в роли бабушки — ведь она хотела спросить у своей семьи, почему так обходятся с чувствами, — подсказывают что то очень важное. Физическое переживание, перевоплощение, когда мы вхо дим в роль своих предков (особенно предков женщин, поскольку с ними легче идентифицироваться телесно) часто сильнее слов, раньше слов. Сло ва, описывающие его, приходят потом, а чувство или догадка поражают сразу, как только человек входит в роль, обживается в ней. У бабушки были совершенно мертвые, поникшие руки. Те самые руки, которые кор мят, заплетают косички, ласкают, сажают на коленки, раздают подзатыль ники, — пресловутые “руки матери” одеревенели, повисли, они слишком много опускали в землю этих маленьких гробиков. С последней девоч кой — Таниной мамой — получилось так: мать очень ее баловала, “одевала как куколку” — бабушка была хорошей портнихой и этим зарабатывала на жизнь. Долго не пускала ее замуж, как будто хотела еще при себе подер жать, немножко побыть матерью. Но почти никогда до нее не дотрагива лась, и Танина мама это помнит. Вся ее забота, вся любовь выражалась че рез бытовое действие — нарядить, подарить, оставить лучший кусочек — но не в прямом общении: что то умерло вместе с этими детками, что то прекратилось, душевная жизнь бабушки остановилась, замерла. Она не была злой, она была всего лишь убитой.

Тем временем дед весельчак во время своих загулов погиб, провалился с санями под лед. И до этого его в семье не было, а тут не стало и вовсе.

Кромешное одиночество, неоплаканное горе и полная безнадежность — вот какова была та растянутая во времени тяжелейшая травма, которая в этом роду, в этой семье “запретила” проявление чувств. Страдающая и по Бабушкин сундук давившая, как бы проглотившая, утопившая в себе свое страдание мать ка ких то вещей сделать для своих детей просто не может. Руки — деревян ные, не ласкают эти руки, не поддерживают — в лучшем случае делают что то практическое, житейское. Другого способа проявить любовь нет.

Потому что позволить себе чувствовать — значит вытащить, открыть эту гробовую крышку и выпустить свое невероятное, неподъемное, нечелове ческое горе, которого слишком много.

Когда мы работали с этой историей, в группе стояла гробовая тишина, пре рываемая только тяжелым дыханием и чьим то тихим всхлипом. Конечно, было очень много слез: мы оплакивали горе этой женщины, которой уже нет на свете. Мы не в состоянии представить его полностью, но даже при косновение к нему просто покрывает смертным морозом, испариной. Мы, которым повезло родиться, повезло выжить, несмотря на все ужасные гри масы нашей истории, смогли хотя бы поклониться и пролить слезу над ее страданием, коли уж она сама не могла этого сделать.

В течение нескольких последующих работ то место, где стояли стулья, обо значавшие умерших детей, участницы группы как то обходили. Ведь нельзя разыгрывать какие то житейские сюжеты на кладбище, нельзя на кладбище — жить! Туда, однако, надо иногда приходить — то ли помолить ся, то ли положить цветочек, то ли стереть песок и пыль с имен, а ведь и имен не осталось от этих детей.

Такая вот страшная, но совершенно не уникальная, не исключительная ис тория напоминает нам о простой вещи, которую мы все знаем. Правда, по мнить ее постоянно слишком тяжело, поэтому мы как бы и знаем, и не зна ем. Несколько поколений женщин претерпели столько страдания и страда ние это было настолько безысходным, бесконечным, нормальным, обыч ным — все вокруг тоже страдали, — что эмоциональное отупение, бесчув ственность стала основной защитой. Ведь в аду важно то, что само страда ние не признается, не считается чем то заслуживающим упоминания и уж тем более оплакивания. Вот так уж у нас, а что поделать Есть у Галича такая песня про немолодую женщину, которая ехала в авто бусе и забыла взять билет, и вот по поводу этого бытового сюжета расска зывается ее биография со всеми теми ударами, которые сыпались годами, десятилетиями.

А мужа в Потьме льдиною распутица смела.

Она лишь брови сдвинула — и снова за дела.

А дочь в больнице с язвою, а сдуру запил зять.

И, думая про разное, билет забыла взять.

“Она лишь брови сдвинула — и снова за дела” — в высшей степени типич ная реакция человека, который обязательно должен выжить, хотя бы пото 208 “Я у себя одна”, или Веретено Василисы му, что есть дети, но чувствовать не может, размеры травмы слишком вели ки, ее слишком много. Такое омертвение мы можем воспринимать как гру бость, бесчувственность. Да, это может быть и грубостью, и бесчувственно стью по отношению к другим людям — и даже к детям и внукам. Танина бабушка Ульяна, между прочим, была ох какая неласковая, когда Таню на нее оставляли. Но подумайте: вот эта старая женщина, прочно, намертво запершая в себе чувства, и прежде всего чувства по отношению к детям. И вот дочь на нее оставляет шуструю двухлетнюю, совершенно здоровень кую, любопытную, проказливую девочку, которую не надо спасать, а надо с нею “возиться”. Живость и непредсказуемость обычного ребенка для этой бабушки чрезмерна: “Только отвернешься — а она, зараза, уже вся в варе нье перемазалась. Хоть банку на себя не свернула, и то спасибо”. Мир — место опасное, ребенок вынуждает беспокоиться, пугаться; как же с этим справишься — рявкнешь разве что, пристрожишь. Я знаю уж совсем вопи ющий случай, когда такая вот много перестрадавшая бабушка вообще не позволяла трехлетнему внуку слезать с дивана: только на диване с ним ни чего не могло случиться. Так он и раскачивался взад вперед на том диване, как сбрендивший медведь в клетке, бедный мальчик...

В истории Татьяниной бабушки есть еще одно важное и грозное предосте режение. Такая онемелость, эмоциональное окаменение наследуется — не генетически, хотя и это дело темное, но наследуется. Во всяком случае, дочь матери с одеревеневшими руками, скорее всего, тоже будет с трудом, неловко, неумело чувствовать. И страшно подумать, с какими опасениями, с какими предчувствиями у Татьяниной бабушки проходила та ее после дняя беременность, от которой родилась Татьянина мама. И нетипичная для советского времени многодетная семья — что это: попытка отыграть у небытия хотя бы со счетом один к двум Первое зеркало человека — это лицо матери. Мы учимся чувствовать и впервые проявлять чувства с ней и от нее. Если мать убита горем, или оза бочена хлебом насущным, или сама не получает поддержки — не важно от кого: от мужа, сестер, собственных родителей, — то это зеркало завешено, как в доме покойника. И тогда мы не можем научиться тому, чему должны научиться у нашей мамы в очень раннем возрасте: ощущению покоя и теп ла, контакту с другим человеческим существом, умению улыбаться и на стырно требовать внимания, доверию к миру.

Исцеление такого рода травм наступает медленно, порой занимает не сколько поколений. Обычно для того, чтобы понять, как оно происходит, нужно рассмотреть все семейное древо в целом. Например, в Татьяниной истории, как и в любом роду, существовала другая ветка, уходящая геогра фически на Украину, — шумная, веселая, хлебосольная (во всяком случае, так гласит семейное предание). Татьяну ее родственники без конца зовут Бабушкин сундук приехать с детьми показаться, потому что “та родня же ж”. Это жизнелюби вая, позитивная нота: вроде как в той родне и не спивались, и не умирали до срока, хотя как такое может быть В этом “раскладе” важно, что всякое веселье и жизнелюбие — по линии бабушки и мамы — представляется безответственным, за чужой счет и в конечном итоге ведет под лед, к но вому горю и трудностям для кого то. “Первый парень на деревне” горазд был детей делать, но не растить. А по отцовской линии семьи большие, на роду много — колоритного, музыкального, разного возраста и с разными своими чудачествами. Поедет Татьяна к ним гостить или не поедет в реаль ности — уже другой вопрос, но само их появление в ее работе неслучайно, как будто другая ветвь рода знак подает: ты и наша тоже, в тебе и наши послания живут, родня же ж! Петь, громко разговаривать, ругаться и ми риться, любить свою семью, смеяться и плакать можно.

И этот кусочек работы — ах, какие там были роскошные тетушки, просто Гоголь! — подсказывает, откуда в наших семейных историях берутся аль тернативы. Если представлять себе изолированную линию — травмиро ванная бабушка, недополучившая материнских рук мама и сама Таня, — то ситуация выглядит достаточно безвыходно, хотя... Мама почему то выбра ла мужа из такой семьи — шумной, чуть бестолковой, эмоциональной.

Мама все таки научилась быть мамой — хоть и к шестому ребенку. Ма ленькую Танюшку не обломала бабушкина строгость: бабушка сдалась, по тому что “девка в отца, упертая, как все хохлы”. И, наконец, будь Татьяна “внутри” своего семейного сценария, не родился бы ее запрос, да и на группу она вряд ли пришла бы.

Так что есть, есть какие то ресурсы самоисцеления рода. Часто случается так, что дочь или внучка начинает задавать вопросы: почему же мы такие, почему у нас так Это означает прежде всего, что для нее скорбное бесчув ствие уже не само собой разумеющееся, она может себя от него отделить и до какой то степени освободиться. То есть она на ту самую реакцию окаме нения, которая может выглядеть со стороны как крайняя черствость, смот рит критически — и при этом что то чувствует. Возникает маленькая воз можность выхода, маленькая возможность развития. Если она хочет осво бодиться по настоящему, до конца, понять свои чувства и жить по другому, ей неминуемо придется обратить внимание на собственные реакции в си туациях травм, горя и потерь. И ей будет важно не застрять в обиде на не ласковую бабушку, в недоумении по поводу того, как не умеет горевать мама, а совершить за них тяжкий труд оплакивания их боли, ибо сами они для себя этой работы сделать уже не могут. Шанс появляется часто в тре тьем поколении, тогда приходит прощение и принятие, а яростное отрица ние — “не буду жить так, как вы” — сменяется чем то более позитивным, больше понимающим, почему же женщины в этом роду таковы. Приходит 210 “Я у себя одна”, или Веретено Василисы невеселое, но реалистичное: они дали все, что могли, — чего не дали, так того и не могли.

“При свете черепа” сгорают обиды на свою обделенность, потребность уко рять недоданным, — и тогда череп может быть зарыт, как топор войны между разными поколениями женщин одной семьи. И Страшную Бабу ока зывается можно пожалеть — в своей бабушке, матери, в себе. Сострада тельное отношение к “соляному столпу” или “деревянным рукам” разре шает внутренний конфликт: ведь все наши близкие, все мамы папы бабуш ки в нас живут, как бы мы к ним ни относились. Но такое примирение и понимание приходят только тогда, когда труд оплакивания, горевания со вершен, а это тяжелая работа.

Женщины, которые подобную работу для себя делали, потом говорили о невероятной физической усталости, изможденности: “Как будто крест на Голгофу снесла, все болит”. Не обязательно такими словами, но ощущение неподъемной тяжести упоминается часто — и с отчетливым чувством, что от того креста нельзя уклониться, что это нужное усилие. И такое ощуще ние лишний раз напоминает нам о том, как в самом теле бывает заперто недочувствованное, мучительное переживание. И физическая усталость, выжатость после работы, вроде той, какую Татьяна делала о жизни своей бабушки, говорит о том, что напряжение, внутренняя “сжатость”, жест кость — она преобразуется, трансформируется. Татьяна после своей рабо ты, где действительно было очень много слез, и не только ее — всей груп пе было что вспомнить, — говорила про ощущение, что она вся как бы плывет, она мягкая, в голове ни одной мысли, умиротворение и покой.

Pages:     | 1 |   ...   | 33 | 34 || 36 | 37 |   ...   | 52 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.