WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 30 | 31 || 33 | 34 |   ...   | 52 |

188 “Я у себя одна”, или Веретено Василисы Все так, и тем не менее... Не только классика — вечность, песчинка в ча сах истории; в часах этой истории в качестве песка насыпана лагерная пыль, а стерты в нее наши предки — взаправдашние и возможные. Совсем скоро, через десяток страниц, в той же книге того же автора мы убедимся в неслучайности столь сильной потребности дать своим родным “пожить на бумаге”: “Свадьбу отгуляли осенью 1917 года, сразу после Успения. Это был последний раз, когда большая и дружная семья собиралась вместе.

Никто тогда и подумать не мог, что больше они уже никогда не увидят друг друга”*.

Как всякая реальная потребность, потребность “собирать кости” находит себе разные формы удовлетворения. Кто то пишет о своих родных прозу или воспоминания, кто то восстанавливает (а то и сочиняет) себе дворян скую родословную, кто то наводит порядок в семейном альбоме, кто то за поем смотрит сериалы (которые часто, по сути, и есть лубочные семейные саги), кто то читает страшные и дивные тексты Улицкой или Петрушев ской, кто то идет в храм помянуть своих покойников... Каждая из нас воль на делать все это и многое другое. А еще мы работаем с этим материалом на группе. И очень часто “входом” в завораживающий лабиринт семейной истории оказывается что то очень простое — присказка, пейзаж, вещь или имя. Имена, конечно, обладают собственной магией, без них и поминове ние дается с трудом. Как то раз во время перерыва на обед я встретила в коридоре нашего института Марину Бородицкую, чьи стихи давно и нежно люблю и с особым удовольствием цитирую в этой книге. “Ты что сегодня делаешь” — “Американца перевожу, а ты” — “А у меня семейная исто рия, родовое древо по женской линии”. — “Ох, это я бы даже переводить не смогла: я как услышу, что прабабушку звали Марфа Несторовна, сразу плакать начинаю”. Уверяю вас, Марина — человек в высшей степени здра вый, стойкий и трезвый; просто, как у поэта и переводчика, ее чувстви тельность к тому, что означает слово, выше среднего. Я же во время рабо ты не плачу, — но только потому, что свое отплакала и отговорила во вре мя собственной работы с семейным древом (нас учили именно так — на себе).

А с вещами в нашей культуре вообще сложились непростые отношения:

где то у Мандельштама сказано, что как только возобладал материализм, стала исчезать материя. “До основанья, а затем...”, одним словом. Вещи женские не стали исключением, разве что их уязвимость перед хаосом и разрушением оказалась еще большей: самые мягкие пошли на бинты и по ловые тряпки, а самые твердые — “камушки” — были выменяны на муку, мыло, драгоценный пенициллин...

*Шевякова Л. Очень интересный роман. М., 2000.

Бабушкин сундук Странные, слишком значимые и оттого какие то нескладные отношения с одеждой, “тряпками” — это тоже из сундука:

“Никто и нигде не озабочен так своими нарядами, как мы (рань ше, правда, мы больше думали об их отсутствии). [...] Вечерние платья в будни, черное в жару, свитера на светском рауте, пре увеличенные каблуки и косметика — почти всегда наша женщи на выглядит чуть чуть слишком. Уместность наряда редка, как попадание в яблочко у косого мазилы.

В общем, мы — простые ребята. Денег на одежду тратим неме ряно, выглядим совсем не так, как хотим показать, встречных поперечных уличаем в обмане, сами, как говорили в школе, “врем всем своим видом”, бодро живем интенсивной вещевой жизнью. И будем продолжать жить. До стабилизации или полно го краха, что для нас примерно одно и то же. При богатстве и достатке, спокойном завтрашнем дне деньги начнут тратить на совсем другие, серьезные и основательные проекты. А начнись опять разруха и хаос, снова примемся шить штаны из занавесок и бороться с молью”*.

Казалось бы, такой легкий, ироничный текст, да еще на тему, которая офи циально много лет считалась “не нашей” — было даже такое слово “ве щизм”. Неофициально же, как всем нам известно, озабоченность по поводу вещей и в особенности одежды просто зашкаливала — и было отчего. И вот в этом то легком тексте, как стекляшка в буханке черного, вдруг скрип хрусть: “а начнись опять разруха и хаос”. Да. Вот оно, пойманное, как та моль: нет и не было безопасности, все наши усилия устроить хоро шую жизнь — это слабенькая, хотя и постоянная попытка отгородиться от хаоса. Старая вещь это знает. Вещь напоминает, что был дом, стол, свет, се мья, — и о том, как все это непрочно, а иногда — и о том, как случилось то, что случилось.

“Бабушка моей знакомой, будучи в молодости женой высоко поставленного то ли красноармейца, то ли чекиста, любила кра сивые вещи и приобретала их по возможности. Времена были тяжелые. Мужа ее вскорости арестовали и расстреляли как вра га народа, а ее отправили в лагеря. Красивые вещи, как вы яснилось из достоверных источников, оказались в известном ей *Евгения Двоскина. Мелкие пуговицы. Заметки, записки, рисунки — очерки нравов москов ских улиц, уходящей моды, проходящих мимо людей. М.: Время, 2002. (Книжка небольшая, наблюдательность — выше всяческих похвал, главное отличие от литературы “на темы моды” — в авторской позиции: пустяки неспроста, внимание к ним помогает понять, при нять и справиться. С чем, сами знаете.) 190 “Я у себя одна”, или Веретено Василисы доме высокопоставленного партийца, избежавшего участи ее мужа.

После многих страшных лет лагерей бабушку реабилитировали.

Она возвратилась в Москву. Ей, что вполне понятно, захотелось вернуть свои красивые вещи, и она что то такое предпринимала в этом направлении. Нынешний обладатель ее красивых вещей, видимо, прознав про это, испугался и сдал их в комиссионки, причем в разные. Не имея достаточно средств, чтобы выкупить все свои вещи, бабушка ограничилась покупкой абажура.

— Этот абажур висит в моей комнате, — заметила девушка, рас сказавшая мне эту историю”*.

В этом сюжете — таких вообще то тысячи — самое поразительное для меня то, что записан и рассказан он явно молодыми женщинами и нашел свое место в россыпи баек и воспоминаний о мужчинах, романах, изменах и прочих пре вратностях личной, любовной жизни. Остроумные молодые дамы без стесне ния — и не без горчинки, если вчитаться, — повествуют “о своем, о девичь ем” при свете все того же абажура; история называется “Возвращение”.

Почему то мне очень хочется верить, что бабушка рассказчицы действи тельно приобретала свои “красивые вещи”, что они — включая и этот са мый абажур — были не реквизированы у каких нибудь лишенцев, а хотя бы выменяны на барахолке. Возможно, я хочу слишком многого...

Иногда в начале групповой работы я прошу вспомнить и описать любую вещь, которая прожила в семье долго. Может быть, у нее нет официального статуса “семейной реликвии”, но это вещь с душой и памятью. Какая это душа и о чем память, хорошо видно из самих описаний. Вот несколько, взя тых почти наугад из моих записей:

— Серебряные сережки, вот они на мне. Прадед с ярмарки привез трем дочкам одинаковые подарки, чтоб не обидно. Моей бабушке достались такие же, дешевенькие, как сестрам, перед самой кол лективизацией. Потом уж какие ярмарки — потом Казахстан.

— Икона Богородицы. С ней была такая история: немцы, когда город взяли, у нас в доме стояли постоем, все ценное забрали. У нее был серебряный оклад. И вот когда они отступали, такой был мо мент — ничей город, то ли ушли, то ли еще нет. Тихо стало, баб ка моя и вышла посмотреть, что и как. А икона наша среди улицы лежит ликом вниз, прямо на грязном снегу. Оклад содрали, а саму выбросили, и почти к воротам. Вот она у нас и семейная.

*Балабанова И., Гурикова А., Леонтьева Н. Девичий Декамерон. М.: ОГИ, 2002.

Бабушкин сундук — Шляпный болван моей прабабушки. Она была модистка. Вещь вроде ненужная, но живет, и уж, конечно, не мне ее вы брасывать.

— Портрет бабушки акварельный. Когда она пропала без вести на войне, кто то из родни обклеил траурной каемкой. А дед увидел, страшно разъярился и стал отдирать. С двух сторон отодрал, не выдержал и побежал ругаться, кто сделал, чего живую похорони ли. Так у этой картинки с двух сторон траур, а с двух нет. Бабуш ка вернулась еле живая, не до картинок было. Так и осталось.

— Специальный ножичек — тупой, с крючочком, с перламутровой ручкой, маленький — чтобы чистить апельсины. Я попробовала, когда подросла, — вроде неудобно или непривычно. Это из ка кой то жизни, где во всем порядок и для каждой мелочи свой ин струмент.

— Костяной вязальный крючок. Бабушка была не рукодельница, это ее сестры, она рано умерла и, говорят, дивно вязала. Всех этих воротничков салфеточек, конечно, не осталось, пропали.

— Фотография молодых бабки с дедом на курорте. Все женщины в крепдешине, такие хорошенькие, смеются, прямо Голливуд. И внизу наискосок надпись: “На память о Ялте. 1939 год”.

— У меня в семье это кактус, любимец деда. Растет он медленно, лет ему не знаю сколько, внизу уже в какой то коре и лысый. Бабуш ка его называла “Гошин урод” и все ворчала, что он мешает. Но он очень красиво цвел, буквально день или два, и я сама слыша ла, как она ему вслух выговаривала, что мало. Когда деда не ста ло, хотите верьте — хотите нет, кактус цвести перестал, а бабуш ка его как то даже полюбила.

— Швейная машинка “Зингер”. Берет все, от шифона до брезента.

Простой, надежный механизм — конь, а не машина, захочешь — не испортишь. И хороша серьезной механической красотой. Она прокормила всю семью в эвакуации, расстаться с ней ни у кого рука не поднялась, так и живет. Последний раз я на ней шила мешки для переезда — считай, она меня перевозила.

Описания эти смиренны, как и их предмет. А дальше бывает работа — раз ная, как всегда в группе.

192 “Я у себя одна”, или Веретено Василисы ИСТОРИЯ РОЗОВОЙ ШЛЯПЫ Сложила на коленях руки, Глядит из кружевного нимба, И тень ее грядущей муки Защелкнута ловушкой снимка.

Как на земле свежо и рано! Двадцатый век, дай ей отсрочку...

Белла Ахмадуллина Вера — умница, красавица и удачница. Должность, дети. Немного суховата, сама это знает. Говорит, что чувствует себя недостаточно женственной — с тем и пришла.

Начали мы, понятно, с семьи Вериного детства. Папа — “хороший мужик”, большой начальник, редко бывает дома. Мама — “ценный специалист”, “все по правилам”. Бабушка, на которой держится дом: “Я с ней страшно конфликтовала в детстве, особенно в юности. Успела помириться до ее смерти, но доставала она меня страшно. Неласковая, не сочувствующая, просто какой то соляной столп, железяка. Это уж я потом поняла, что и ей досталось. Но она почти никогда и ничего не рассказывала. Наверное, не могла”.

Ведущая: Вера, что для тебя важно в этой истории Я вижу, что ты сей час волнуешься.

Вера: Я хочу встретиться не бабушкой, а с ее матерью, Верой Андреев ной. Мне кажется, что на ней что то прервалось, сломалось.

Как обычно, мы строим “место встречи” из ничего: несколько стульев да воображение. Воображение, замечу, не одного человека (героини), а наше общее. Семейные истории у нас, конечно, очень разные, а та, большая — одна. Итак, Вера в роли своей прабабушки и тезки:

Вера (из роли Веры Андреевны): Я сижу на веранде. Накрыт стол к чаю, теплый летний день.

Ведущая: Вера Андреевна, где мы сейчас Вера (из роли Веры Андреевны): Юг России, не знаю, как там у вас это называется, а моя родина — Екатеринодар, я дворянка казачьих кровей. Замужем за инженером. Милый человек, труженик. Мы не богаты, сестры устроены лучше, но и он из хорошей семьи, хоть и обедневшей. Дом у нас, конечно, свой. Сад огромный, старые де ревья. Это мое хозяйство, мое царство. Дети с няней, работники в Бабушкин сундук саду, сейчас будем с Алешей пить чай и беседовать. Очень тихо, слышно только пчел. Пахнет цветами, землей, абрикосами.

Ведущая: Вера Андреевна, как Вы выглядите, как одеты Вера (из роли Веры Андреевны): О, я за этим очень слежу. У нас, знаете, солнце жаркое, без шляпы и по саду не пройдешь. У меня боль шая кружевная шляпа — розовая, бросает легкую тень на лицо.

Рядом зонтик. Белое кисейное платье с розовой отделкой. К чаю у нас принято одеваться, детей я учу тому же. Нужно уважать свою семью. Я строгая хозяйка, но я еще и красивая цветущая женщина и никогда об этом не забываю.

Ведущая: Вера Андреевна, как сложится Ваша судьба дальше Вера (из роли Веры Андреевны): Я не переживу всего этого ужаса. Мой дом разграбят и сожгут, сад вырубят на дрова, мужу придется служить новой власти и переехать севернее, не успев меня опла кать. Младшей, Анечке, будет всего восемь, ей будет очень трудно объяснить, почему никогда — ни ког да! — нельзя упоминать ни о нашем родстве, ни о том, где мы жили. Надеюсь, она все забу дет — для ее же блага. Она нежная девочка, эти испытания не для нее, но порода наша крепкая, и я знаю, что она выдержит.

Мне жаль, что я ее покидаю в тяжелый час. (Обращаясь к участ нице группы в роли Анечки, будущей Вериной бабушки.) Анечка, ma petite, крепись, дорогая. Господь милостив, и родные помогут, кто уцелеет. Я любила тебя, твоих братьев и папу. Я не виновата, что должна вас покинуть. Жизнь моя была полна, радос тна — за что же тебе такое, моя девочка (Я прошу Веру поменяться ролями с Аней и ответить матери, если захочет.) Вера (из роли своей бабушки Анны): Мама, я так Вас обожала! Я всю жизнь буду помнить это счастье, этот покой, наш сад на Зеленой.

Но я никогда ничего не скажу, как Вы велели. Мы будем жить очень тяжело, мне придется пойти работать в пятнадцать лет, из всей се мьи выживем только я и папа. У нас теперь другая фамилия. Я вый ду замуж без особенной любви, тоже за инженера, но и он погибнет на войне. В моей жизни никогда не будет большой семьи, родных, подруг. Я буду только выживать и очень много работать, копить добро. У меня никогда не будет ни одной непрактичной вещи, я всю жизнь прохожу в коричневом и сером. Но я выдержу, мама.

Не только в этой истории, но очень часто и в других, с отчаянной, горькой подробностью в женских группах “транслируются” детали, которые боль 194 “Я у себя одна”, или Веретено Василисы ше нигде не могут быть упомянуты, с надеждой хоть на какое то понима ние и сочувствие.

Pages:     | 1 |   ...   | 30 | 31 || 33 | 34 |   ...   | 52 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.