WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 29 | 30 || 32 | 33 |   ...   | 52 |

Про это, да не про то Принять на себя ответственность за свое тело, относиться к нему уважи тельно наперекор всей лицемерной, женоненавистнической “практике” — безумно трудно. Но другого выхода нет. Важно с этим успеть в молодые годы, когда искушение слепо принять то, что навязывают, или назло посту пить наоборот — сильное, а опыта житья своим умом еще немного. Ах, как хорошо было бы при этом еще и быть дочерью матери, которой нравится быть женщиной! Которая принимает свое тело и гордится им не только по тому, что оно желанно или способно давать жизнь, — а просто потому, что оно живет и чувствует. Которая может и дочку научить радоваться своему телу не потому, что “тебе еще рожать”, а просто потому, что дочка сама по себе ценна, любима и уникальна.

И если сложилось так (а часто именно так и складывается), что от наших матерей этого ожидать невозможно, остается только взять на себя этот труд и эту ответственность и меняться самим. В каком то смысле остается только стать самой себе такой матерью, которой заслуживает каждый ребе нок: мудрой, любящей, терпеливой.

БАБУШКИН СУНДУК Жизнь проходит, как сердитая соседка, не кланяясь.

Фаина Раневская...А сравнительно недавно окованный медью сундук запросто можно было найти на московской помойке. Это сейчас они стали антиквариатом, а тог да с ними расставались безжалостно: крупная вещь не вписывалась в пере езд из коммуналки в центре в спальный район. Подтаявшие комочки на фталина в углах напоминали о временах, когда зимние вещи не только хранили годами, но еще и перелицовывали. А уж какой нибудь габардино вый отрез — чуть ли не трофейный — и вовсе берегся “для внучки на пальто”.

В начале 1990 х, когда радио и телевидение радостно стращали: грядут го лод, разруха, гражданская война, — моя покойная бабушка Раиса Григорь евна, дымя “пегасиной”, с бесконечной иронией комментировала: “Ну что мне этот молодой человек рассказывает! Как будто он их видел, голод с разрухой! Он бы лучше у меня спросил!” У них мало кто что спрашивал:

ставшие старухами в пятьдесят, знающие секреты обращения с гнилой кар тошкой и умевшие приготовить три блюда из килограмма костлявой моро женой мерзости, они никому не были интересны. Некоторые все же стали “антиквариатом”: прибежали поворотливые девочки с диктофонами, отку да то повытрясли старые фотографии... Но это если старухи имели отно шение к знаменитостям, к тому, что принято считать историей, — “Стару хи были знамениты тем, что их любили те, кто знамениты...” — к полити ке, к войнам и репрессиям... ну хоть к театру и кино на худой конец.

Остальные ушли, ничего не сказав в камеру: она не жалует старух. И ни кто не склонил головы перед незаметным, растянувшимся на десятилетия тихим подвигом миллионов женщин, не прыгавших в тайгу с парашютом и не покорявших целину, а лишь стоявших насмерть на порогах своих — и Бабушкин сундук каких, мы то знаем! — жилищ с выполосканной до скрипа тряпкой и кви танцией “за свет”.

Нас больше нет. Сперва нас стало меньше, Потом постигла всех земная участь.

Осталось только с полдесятка женщин, Чтоб миру доказать свою живучесть.

Мы по утрам стояли за кефиром, Без очереди никогда не лезли, Чтоб юность, беспощадная к кумирам, Не видела, как жутко мы облезли.

Дрожали руки, поднимая веки, Чтоб можно было прочитать газету.

Мы в каждом сне переплывали реки, И все они напоминали Лету...

Юнна Мориц В моей семье откуда то взялось и дошло до меня выражение: “Опрятной женщине, чтобы вымыться, достаточно и стакана воды”. Только представьте себе, как она, эта не ко времени опрятная женщина, несла стакан — ско рее, алюминиевую кружку — к себе в комнату или в какой нибудь угол, в лучшем случае отгороженный занавеской, или куда там еще его надо было донести. И заодно додумайте, как происходило само мытье — и на что по хожа жизнь, которая породила эту мерку. Грязно серые — не от заношен ности, а от природы — рубашки назывались “смерть прачкам”. Удивитель но ли, что столь многие женщины старшего поколения буквально помеша ны на чистоте — и как же они раздражали нас, уже считающих газовую колонку недостаточно удобной, уже находящих естественным и нормаль ным, что из крана течет горячая вода. Правда, течет с перебоями и ржавая, но ведь течет! Ужасно смешно, не правда ли, что какая нибудь “свекровь номер один” всерьез гордилась белизной своих вручную выстиранных на волочек — как будто больше нечем. Делать вам нечего, Нина Николаевна, зачем же так себя мучить Делать — по большей части — было действи тельно нечего.

В том смысле, что иной формы контроля за грозной и непредсказуемой действительностью, кроме маниакального доведения до блеска личного имущества, не предполагалось. Отсюда и специфические ценности: “Лицо хозяйки — унитаз”. Хлоркой и вонючим хозяйственным мылом — а иначе все кругом грязью зарастет, не дом, а помойка; как же не стыдно так опус титься — чайные чашки, вы подумайте, совершенно черные изнутри, а сода на что Помойка, между тем, все равно наступала:

184 “Я у себя одна”, или Веретено Василисы “И вот сидим мы все вместе за праздничным столом, накрытым в канун Великого Октября. Канцелярские столы покрыты газетами, сервированы гранеными стаканами, чашками без ручек, алюми ниевыми вилками, пластмассовыми тарелками — вот они, драго ценные черепки нашего подлинного быта, именно из такой посу ды мы привыкли питаться. [...] Цветы красуются в бутылках из под молока. Вместо пепельниц консервные банки. Но мы доволь ны нашей сервировкой, мы очень любим служебные сабантуи.

Бывают, конечно, еще и домашние, семейные праздники, где вы ставляется заветная посуда и стол накрывается белой скатертью.

Но мы так выкладываемся по случаю семейных торжеств, что нам не только праздник — нам белый свет не мил”*.

Это из романа Инги Петкевич “Плач по красной суке”. Все сказано одним названием. И ни от какого “родства” — исторических корней — отказы ваться не только глупо и неприлично, но еще и совершенно невозможно:

все мы постсоветские женщины, всем так или иначе разбираться со своей персональной “помойкой” — свалкой выброшенных за ненужностью ве щей, слов, привычек, иллюзий. Не спешите утверждать, что это не имеет к вам никакого отношения: отказываться от родни и скрывать свое проис хождение — это ведь тоже часть традиции, и вы знаете, какой...

Про определенный тип старух говорили: “из бывших” — или, как выража лась старенькая няня одной моей коллеги, “из когдатых женщин”. Незамет но, как это свойственно времени вообще, “бывшими” стали уже не воспи танницы института благородных девиц, а комсомолки физкультурницы рабфаковки; а там подошла и очередь предвоенного поколения — “их бра ли в ночь зачатия, а многих даже ранее”, и далее — без остановок. Доста лось всем.

Как же они справлялись Как одевались, из чего и во что перешивали Как отоваривали все эти бесконечные карточки и талоны, как изворачивались хоть что нибудь приработать, когда и это тоже было нельзя Как рожали и растили детей, как вообще на это отваживались Как вставали в кромешном зимнем мраке на службу, куда невозможно было опоздать Чем держались О, в нас гораздо больше от них, чем мы догадываемся: от их привычки по стоянно беспокоиться черт те о чем и утешаться малым, от их тоски по празднику и упрямого равнодушия к тому, кого опять “всенародно избра ли”, от их надорванного хребта и горького юмора, от их доходящего до аб сурда терпения и странной приверженности к особому способу заваривать кофе или ставить пасхальный кулич. На мои “научные” по молодости воп росы о том, сколько же именно следует месить это раз в году бывающее, *Петкевич И. Плач по красной суке. СПб: Амфора, 2000. С. 22—23.

Бабушкин сундук восхитительное, смуглое, лоснящееся тесто с родинками изюма бабушка от вечала: “Пока жопа не взмокнет”, театрально понижая голос на заветном словце. Другая бабушка, изувеченная на войне страшной непоправимой хромотой, полола грядки лежа: а что такого Она же тихо, но всерьез осуж дала меня за то, что я не помню, сколько у меня в хозяйстве постельного бе лья: как же так можно А пожилая профессор педиатр на все ахи охи по по воду здоровья нации басила: “Мы выросли. И они вырастут...” Тех из нас, кому крепко за тридцать, часто и в самом деле растили бабуш ки: матерям в такой возможности было отказано, и многие из них даже и не поняли, чего лишились. Пятьдесят восемь рабочих дней по уходу за ре бенком или три дня на аборт — вот и весь выбор. (Подумайте о недопусти мой роскоши что то почувствовать по этому поводу, если это твоя жизнь и другой не предвидится.) И как бы наши бабушки ни были далеки от совершенства, какие бы про блемы мы ни нажили в связи с таким — на поколение назад смещенным — особым их значением в жизни внучек... Конечно, материнская фигура бес конечно важна и, по идее, единственна. Бабушек должно быть хотя бы две и по понятным причинам они часто не питают друг к другу нежных чувств. Конечно, пожилой возраст той, которая растит ребенка, накладыва ет массу отпечатков: тут и чрезмерная забота о безопасности, и нормы другого поколения, и особые отношения с собственной иссякающей и внучкиной расцветающей сексуальностью... Конечно, лучше всего, когда у девочки есть мама с папой, бабушки с дедушками и сестры с братьями.

Лучше. Но не вышло. И поскольку мы то знаем, как оно было на самом деле, мы понимаем и другое: бабушки спасли немыслимое число малень ких женских душ. А что еще они оставили, разбираться уж нам самим. Они сделали, что могли.

Бабушка, видишь, я мою в передней пол.

У меня беспорядок, но в общем довольно чисто.

Глажу белье, постелив одеяльце на стол, И дети мои читают Оливер Твиста.

Бабушка, видишь, я разбиваю яйцо, Не перегрев сковородку, совсем как надо.

В мире, где Хаос дышит сивухой в лицо, Я надуваю пузырь тишины и уклада.

Бабушка, видишь, я отгоняю безумье и страх, Я потери несу, отступаю к самому краю:

Рис еще промываю в семи водах, А вот гречку уже почти не перебираю.

186 “Я у себя одна”, или Веретено Василисы Бабушка, видишь, я в карауле стою Над молоком, и мерцает непрочная сфера...

Вот отобьемся — приду наконец на могилу твою, Как к неизвестному воину, бабушка Вера! Марина Бородицкая.

Из сборника “Я раздеваю солдата” Я хочу рассказать вам несколько историй о наследстве — полученном и не полученном, но одинаково важном. О том, что можно найти в “бабушкином сундуке”, куда до нас и даже до нее складывались невидимые части на следства “по женской линии”, ненаписанной и невостребованной женской истории. Если вы вообще читаете эту книжку, вряд ли возникнет вопрос о том, зачем туда заглядывать. Кларисса Пинкола Эстес называет это “соби ранием костей” и рассказывает восхитительную и ужасающую — именно так, одновременно и только одновременно! — легенду о Костяной Женщи не или Волчице, La Loba, собирающей в пустыне и пением оживляющей ко сточки. Из кажущихся мертвыми и бессмысленными фрагментов — живое и целое:

“Есть старая женщина, обитающая в тайном месте, которое каж дая из нас знает в своей душе, но мало кто видел воочию. Как и старухи из сказок Восточной Европы, она дожидается, когда к ней придет сбившийся с пути скиталец или искатель.[...] Единственная работа La Loba — собирать кости. Она собирает и хранит главным образом то, чему угрожает опасность стать поте рянным для мира”*.

“Старухи из сказок Восточной Европы” — это компания Бабы яги, которая и сама то — Костяная нога, и обращаются к ней поневоле, в трудной и без выходной ситуации. “Забор из человечьих костей” — граница ее владений, именно при взгляде на них замирает от ужаса Василиса, да и кто бы не ис пугался Однако вскорости оказывается, что черепа на заборе находятся не столько для устрашения, сколько для света. Того, за которым приходит Ва силиса.

Как то само выходило, что на наших женских группах работа нередко по ворачивалась к семейной истории, генеалогическому древу. Не только ба бушки, которых мы все таки знали и помним, но и прабабушки и даже еще более дальние предки оказывались вдруг хранительницами страшных тайн или исцеляющих посланий — чаще, впрочем, и того, и другого. Разумеется, в работе мы имеем дело не с фактологией, — это же не следственный экс *Кларисса Пинкола Эстес. Бегущая с волками. Женский архетип в мифах и сказаниях. Киев:

София, 2000. С 36—37.

Бабушкин сундук перимент! — а с семейной легендой, в которой каждая деталь и предмет сохранился не случайно, которую общими усилиями соткали многие люди.

Кто то из них все пересказал по своему, кто то многозначительно промол чал, кто то добавил ярких красок, и у всех были на то свои причины.

Мы носим в себе всю историю своего рода — и мужчин, и женщин, — не ощущая этого; она говорит с нами сотнями разных способов, да слышим мы не всегда. Я иногда думаю, что потребность в “собирании костей” про сыпается и начинает властно заявлять о себе тогда, когда, говоря словами Эстес, “вы сбились с пути и, конечно, устали”. Это бывает, когда подступает очередной кризис идентичности, когда старые ответы на вопросы “Кто же я такая, куда иду, чего хочу” оказываются бессмысленными, а новых еще нет. Так происходит и тогда, когда выбита почва из под ног, отнята при вычная роль, а нужно на что то опереться. Разумеется, прошлое рода — не единственный ресурс, “косточки” хранятся не только в нем.

У нас, однако, есть особые причины со страхом и надеждой искать свои ответы именно в семейном древе; обращаясь к памяти предков, мы не только ищем отгадок или помощи, но и исполняем что то такое, что жиз ненно важно сделать: оплакиваем, прощаем, соединяем оборванные нити, в конце концов, просто подтверждаем: они были, поэтому и мы есть. Мо жет быть, потребность рассказать историю своей семьи тем сильней, чем сильней чувство уязвимости, хрупкости людей и семьи перед “превосхо дящими силами противника”. И дело тут не только в общечеловеческом переживании бренности бытия: в нашей памяти слишком много грозных напоминаний о том, что мы сами, да и наши родители, и их родители — выжившие, что мы пришли в этот мир не благодаря, а вопреки историче ским обстоятельствам.

“Много лет, не востребованные славой, судьбы моих родных и знакомых просятся пожить на бумаге. А их пойманные фотогра фом лица с тихим, немым укором смотрят на меня, прижатые тол стым стеклом к массивной дубовой столешнице моего видавшего виды письменного стола. Эта величественная рухлядь со стили зованными под когтистые лапы тигра ножками досталась мне от деда. Письменный стол — самая дорогая вещь, перешедшая ко мне от прошлых поколений, ведь его таинственные полирован ные когти были первым посторонним объектом, осознанным мною в новом великанском мире. Да еще острый запах ваксы от натертого до блеска паркета, по которому я подползала к завет ной цели, стоило меня на секунду спустить с рук”*.

*Шевякова Л. Очень интересный роман. М., 2000.

Pages:     | 1 |   ...   | 29 | 30 || 32 | 33 |   ...   | 52 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.