WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 27 | 28 || 30 | 31 |   ...   | 52 |

168 “Я у себя одна”, или Веретено Василисы И все же пока есть жизнь, есть и надежда: на изменение семейного сцена рия, на отца ребенка, на собственные силы. Не исключено, что не очень обоснованная, слабенькая, наивная, — но надежда. Или всего лишь иллю зия, связанная со старой как мир игрой в “женить на ребенке” А может, это вообще не надежда, а отчаянное игнорирование реальности. В каких то случаях — следование моральному запрету, заповеди “не убий”. В ка ких то — бессознательное желание именно такого исхода.

Боже мой — распускаются веники! Что то нынче весна преждевременна...

Я сварила на ужин вареники И призналась тебе, что беременна.

Ничего не ответил мой суженый, Подавился улыбкою робкою И ушел, отказавшись от ужина, И оставил конфеты с коробкою.

А на что мне они — шоколадные..

Мне бы кислой капусты, как водится.

Ой, любовь моя — песня нескладная:

Там где сшито — по шву и расходится...

Елена Казанцева Человеческое дитя нуждается в долгом и тщательном выращивании, в по стоянном внимании и любви — это азбучная истина, подтвержденная та ким количеством наблюдений и экспериментов, что и не перечесть. Ма тушка природа сурова и неспроста запрограммировала некоторую избы точность инстинкта размножения: одна моя одноклассница году этак в во семьдесят девятом говорила: “Срочно нужно рожать еще — говорят, через десять лет будет страшная эпидемия СПИДа”. К счастью, прогноз (уж не знаю, чей) подтвердился не полностью, да и не в нем дело: вполне реаль ная женщина Оля сказала — так, к слову — нечто, что может показаться жестоким, чрезмерно расчетливым, почти чудовищным, а это всего лишь голос рода, его намерения продолжаться во что бы то ни стало и учитывать возможные убытки. Оля, между тем, прекрасная мать и нежно любит своих сыновей — это ее личное, человеческое и женское. Оля как одна из милли онов дочерей Матушки природы советует рожать “про запас”, авось сколь ко нибудь да выживет — это ее “видовое”. Она и говорила то не все рьез, — но озвучила глубокую и обычно погребенную под “культурным слоем” тревогу мощных и безразличных к нашей единственной судьбе сил.

Еще одна милейшая мама — как она ловко и весело управлялась с двумя рыженькими погодками, это надо было видеть! — говорила уж совсем во пиющие вещи. Биолог по образованию, она вывела некую теорию брака, основанную на интересах рода, даже вида. Для того чтобы выросло нор Про это, да не про то мальное потомство — физически и психически здоровое, адаптированное к среде обитания, способное в свой час размножаться и завоевывать жизнен ное пространство, — младенчикам нужны родители или их полноценная замена. “Поскольку мы не пингвины с их “детскими садами”, — продолжа ла она мысль, — то все таки родители”. При этом мать новорожденного должна быть в идеале спокойна, внимательна, довольна собой и жизнью, как любое млекопитающее. Но если кошка в этом состоянии пребывает не сколько месяцев и даже может себя и детей прокормить, то человеческий детеныш требует гораздо больше времени и сил. Все заморочки, связанные с постоянным сексуальным партнерством — это происки Матушки приро ды, таким образом обеспечивающей надежность зачатия и защиту потом ства. Желание женщины удержать отца своих детей, привязать его к себе и ребенку — это биологически целесообразная программа, в силу своей древности не учитывающая всяких там новейших возможностей обойтись как то иначе. Дети рождаются не для того, чтобы родители были счастли вы, — наоборот: вся легенда семейного счастья, “гнезда” работает в итоге на дальнюю цель рода, а именно, на конкурентоспособное потомство. “Ин стинкт” Возможно. Не знаю.

Знаю другое: во времена, когда долго — на памяти нескольких поколе ний — женщина мать чувствует себя в опасности, когда страх, голод и на силие угрожают ее гнезду и потомству, когда она сама “не в счет”, что то необратимо калечится, словно бы перекрывается (или, может, выворачи вается наизнанку). Мне известны десятки случаев, когда женщину на первый аборт за руку приводила именно мать: произносились то при этом жестокие бытовые слова насчет “куда тебе” и “кому сейчас нужен этот”, решение сразу объявлялось единственно возможным. Но кто — или что — вело за руку саму мать Почему она не научила предохраняться, а вместо этого...

“Что делать, о Господи, что делать Что еще возникло в воспален ном мозгу этой самки Зачем ей еще ребенок Как она пропусти ла срок, как не сделала аборт Ежу ясно. Пока мать кормит, часты случаи отсутствия прихода Красной Армии, как моя дочь в разго ворах со своей еще Ленкой: “Красная Армия пришла, на физкуль туру не иду”. И многие так обманываются. Кобель лезет, его ка кое дело. [...] Тогда то она и стала толкаться к врачам [...], а они ее хоп — и поймали... Им, можно подумать, очень необходимы эти дети. [...] Ни для чего, а так. Цоп ребенка! Еще один, а кому, зачем Надо было найти человека! Сестру в белом халате, чтобы сделать укол, женщину в белом, бабы то справляются, и на шес том месяце тоже. [...] Почему не позаботилась Мать обо всем нашлась мучиться” 170 “Я у себя одна”, или Веретено Василисы Все та же история, написанная Петрушевской, — про маму Анну Аркадьев ну, дочку Алену и ее детей. А еще про умирающую на зловонной больнич ной койке мамину маму Серафиму. Все они родились “некстати”. Все были молоды, любили, надеялись.

“Люди в белом” — это отдельная тема. В недавние времена, рассказывали, была такая практика: чтобы получить направление на аборт, обязательно надо было прослушать в консультации лекцию о его вреде. Милая усталая докторша, конечно, эту бессмысленную лекцию читать не жаждала, но та ковы порядки. Начинала уютно, по домашнему: “Что говорить, девочки, никому мы без детей не нужны. А детей после всего, что вы вытворяете, может и не быть...” Потом — жуткие описания всех возможных осложне ний. В конце: “Ну ладно, девчонки. Бегите, скоблитесь. Антибиотики по пейте на всякий случай”. Это, как вы понимаете, еще цветочки. Далеко не самое страшное, что можно увидеть и услышать в женской консультации и уж тем более в роддоме. Фабрика — она и есть фабрика: на одном конвей ере убивают, на другом — наоборот...

“Подавленные женщины, сидящие на стульях перед входом в операционную, крики сиюсекундной жертвы и выведение ее под белы рученьки, со всеми мизансценическими подробностями...

Она падает, сестры прислоняют ее к стенке и стыдят: “Вы, жен щина, думаете, что вы у нас одна такая Вон, целая очередь ждет! Давайте быстрее в палату, и пеленку толком подложите, кровь то льется, а убирать некому! Вы же к нам нянечкой работать не пой дете” Производственная бытовуха; ожидающие женщины, дело вито поглядывающие на часики, что они еще сегодня успеют по хозяйству кроме аборта; устало злобные сестры; надсадный крик из за закрытой двери... По лицам видно, что все идет как надо, взрослые люди привычно занимаются взрослым делом, и только я, инфантильная дура, ощущаю происходящее в трагическом жанре”*.

Кровь то льется, а убирать некому. Никому мы не нужны. Вон целая оче редь ждет. Еще один, а кому, зачем Почему не позаботилась Не сознаю щая себя жестокость. Привычное бесчувствие. Так обходятся с нами, при чем с самого начала жизни, и не только нашей собственной.

“Нас тут не стояло” Сами к себе относимся, естественно, так же — безжалостно и глухо. Страдание настолько немо, так давно признано само собой разумеющимся, что и за страдание не счи *Мария Арбатова “Меня зовут женщина”. На мой взгляд, эту книгу, как и “Аборт от нелюби мого”, прочитать обязательно надо, и не для литературных наслаждений. А для того, чтобы яснее видеть, четче понимать и успеть поступить со своей и чужой жизнями не по живодер ской традиции, которую мы все унаследовали, а как то по другому.

Про это, да не про то тается — а кому вообще хорошо “Этот мир организован так, что проще убить, чем вырастить. Я ненавижу этот мир, но сегодня он сильней меня даже внутри меня...”* Что вы орете, женщина Следующая! “ДОЧКИ МАТЕРИ” НАОБОРОТ Когда разверзлись тайны пола, за пять минут меня разрушив, все стало безвоздушно полым внутри, а главное, снаружи.

И выбравшись из под завала, лепя ошибку на ошибке, чем только я не затыкала пробоины в своей обшивке!..

И отрывали плоть от плоти, и увязали в красной глине ярко накрашенные ногти дежурной гинекологини...

Вера Павлова Я знаю, что про это страшно читать и еще страшнее думать. Но уверяю вас, избежать прямого разговора никак нельзя. Хотя бы потому, что мы помним и знаем про это — без кавычек! — гораздо больше, чем нам самим кажет ся. Наши матери имели свой опыт — так же не обсуждаемый вслух и даже в еще большей степени. Имели его и бабушки. И еще как. И уж конечно, один два ребенка в средней городской семье — это не результат тотально го воздержания их родителей, таких же молодых и горячих, как и любые молодые во все времена.

...Работаем как то раз в городе Эн. Героиня наша уже в зрелых летах, груп па учебная и состоит преимущественно из врачей. На дворе девяностые годы. Тема — вроде бы совсем другая: семнадцатилетний сын гонял на мо тоцикле, довольно сильно разбился; отец героини — в прошлом летчик ис пытатель, не единожды попадал в аварии; Татьяна задается мучительным вопросом: не “транслирует” ли она сама сценарий рискованного, опасного для жизни поведения своему Славику, не с ее ли неосознанного благосло вения он гоняет так быстро и тормозит так резко Поскольку речь явно *Там же.

172 “Я у себя одна”, или Веретено Василисы идет о семейной истории нескольких поколений, начинаем с года рожде ния героини, с ее собственного “приданого”.

Ведущая: Таня, чем было для Вашей семьи Ваше рождение Татьяна: Проблемой. (Беспомощно, кротко улыбается, словно извиня ется.) Ведущая: Татьяна: Меня не должно было быть, мама обращалась к нескольким врачам, но город маленький, никто не рискнул. Тогда за это сажа ли. Я появилась очень некстати.

Ведущая: Что Вы чувствуете, думая об этом Татьяна: Я так часто слышала эту историю, что как то ничего не чув ствую... Маму жалко. Неустроенная, молодая, совсем одна, муж только демобилизовался — тоже ведь трудно после армии в мир ной жизни. А тут еще... Это уж не проблема, а прямо беда.

Знакомо Еще бы! Прямой смысл родительских “сообщений” настолько за терт повторениями и привычной, обыденной интонацией, что как то даже и не воспринимается. А он, между тем, ужасен. Ты — некстати, ты — беда, без тебя нам было бы легче. Нет, конечно, потом полюбили, умилялись, за писывали первые слова, с гордостью вели в первый класс в белом фартуч ке и с бантами, все как у людей. Они такие понятные, такие знакомые, эти родители. Им трудно, им сочувствуешь — ну что поделаешь, такие време на, никто из врачей не рискнул меня убить. Извините, я родилась так не кстати и в таком месте, где цена всякой жизни — копейка. Зато здесь хоро шо умеют героически умирать...

На следующий день после Татьяниной работы, которая вообще то была на совершенно другую тему, несколько женщин в группе пожаловались на боли “в области яичников” — доктора же. “О чем болит” — спрашиваю.

“О нерожденных детях, это ясно”. И пришлось нам снова повернуться ли цом — и с открытыми глазами — ко всем случайным, нежеланным, рож денным и нерожденным, своим и своих родителей. Чтобы проститься, оплакать, попросить отпустить, понять...

Не могу не вспомнить другую группу — работал со своей темой вообще мужчина, и тема была уж и вовсе не про то... Федор — крепкий сорокалет ний мужик с профилем конкистадора, серьезный и основательный, на свой лад просто таки киногерой. Немного замедленный — не так, как бывает у флегматичных по натуре, а словно бы придерживающий себя, притормажи вающий. Тема — отношения с отцом: “Он стар, он скоро уйдет, а мы до сих пор не можем научиться разговаривать по человечески. Я его люблю. Он Про это, да не про то меня любит, знаю. Но вот с тестем я могу говорить про свое, про семью, про чувства, — а с отцом зубов не разжимаю, никак. Хочу просто успеть”.

Ну, и стали разбираться, что ему сжимает зубы. Ведь если бы не было по требности, если бы что то не рвалось изнутри, то и на группу бы не при шел, и работать бы не вызвался, и — самое главное — зубов бы не сжимал.

Что, что рвется наружу — и что держит, намертво переклинивает У отца было пятеро братьев, трое погибли на войне, двое доживают свой век мрачно, ругаясь со своими старухами и попивая горькую. А еще была сест ренка, умершая в детстве от скарлатины. Дед о ней очень горевал, любил сильно. Дело было еще до войны, в деревне, помощи никакой — и сгорела девчоночка. Дед ушел воевать, погиб первым из семьи. А еще... И вот тут Федор еще больше каменеет, желваки играют, слышно, как зубы скрипят в самом прямом смысле слова. Еще — что Или — кто И прорывает.

А вот это уже история про то про самое. Неспроста рассказываю со всеми военными семейными подробностями, — ибо это одна история, одна семья и одна страна. Еще была тетка, сестра шести братьев и малышки Верочки.

Молодая красавица Люба, умершая незадолго до рождения Федора. Зубы скрипят, и из самого нутра вырывается сдавленное рыдание: “Ее бабка убила, Любочку”.

Ведущая: Что произошло, Федор Если это не чересчур для Вас, поме няйтесь с Любой ролями. (Он медлит несколько секунд, мотает головой, чтобы стряхнуть слезы, не замечает протянутого но сового платка, потом решительно садится на стул покойницы тетки.) Федор (из роли Любы): Я Люба, дочь Пелагеи Ивановны и Николая Се меновича. Меня убила моя родная мать. Своими руками сделала мне аборт, и я истекла кровью. У меня был роман с приезжим ин тендантом, он был женат. Я больше ничего не знаю. Мне было двадцать три года. Я — самая страшная тайна семьи. Братья у меня герои, батя герой, а я умирала, как зарезанная свинья, в луже крови. Мама, неужели так было надо...Я не утверждаю, конечно, что невозможность прямо и душевно разгова ривать связана у мужчин этой семьи с тенью несчастной Любы — это было бы слишком простым ответом. Хотя подумайте: все они праздновали, по минали и просто обедали за тем самым столом, на котором... Все они боя лись, что посадят мать. Любили — не любили, винили — не винили, но за щитили, лишнего слова при чужих никто не обронил. Они хоронили сестру без матери — сама не смогла или они не пустили Пелагея Ивановна, по лучившая все свои похоронки, что она думала, что чувствовала, когда три ее выживших сына (позже и с женами, и с детьми) отправлялись поминать Любочку Была сурова — это известно. Выдержала все — и это известно.

174 “Я у себя одна”, или Веретено Василисы Убила младшую дочь, пропоров ей матку вязальной спицей. Пережила ее на двадцать лет. Сыновья молчали — но только почти, иначе откуда бы Фе дору было узнать Он — заговорил, хрипя и захлебываясь в словах и сле зах. Как будто за них за всех — убивавших и убиенных, виноватых и не виноватых.

И для меня эта мужская история — как раз “про то”.

Pages:     | 1 |   ...   | 27 | 28 || 30 | 31 |   ...   | 52 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.