WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 8 | 9 || 11 | 12 |   ...   | 52 |

Согласитесь: когда серьезно болеет ребенок или приходит какая то другая беда, для нас перестает быть важным очень многое из того, что было важ но еще вчера. Вся наша энергия устремляется бурным, ничем не сдержива емым потоком на решение проблемы, на то, чтобы эмоционально выжить и сделать все, что только возможно сделать в этой ситуации. Но неужели нам обязательно ждать таких серьезных поводов Не слишком ли легко мы со глашаемся с теми, кто — может быть из лучших побуждений, может быть, утешая нас — говорит: “Какие пустяки!” Ведь он говорит не о брошенных поперек стола грязных носках, не о порвавшейся вещи, не о чем то немы том, сломавшемся или потерянном: он объявляет пустяками все то, что для нас стоит за этим сообщением, за этим “письмом”. Всегда ли нужно со глашаться Давайте теперь заглянем на светлую, веселенькую сторону той же самой проблемы. Посмотрим на то свойство, приписываемое нам молвой, которое называют легкомыслием, склонностью обращать внимание на поверхност ное, на не очень важные вещи, заниматься ерундой, в то время как серьез 58 “Я у себя одна”, или Веретено Василисы ные проблемы ждут своего разрешения, утешаться ерундой, когда, в сущ ности, ничего не решено. Посмотрим, что же здесь прячется в тени молвы.

Одна моя клиентка под Новый год (почему то это всегда случается под праздники) узнала об измене мужа — многолетней, оскорбительной, ставя щей ее в одиозную, комическую и обидную роль недальновидной обману той жены. Когда она рассказывала мне свою историю, две вещи показались очень важными и очень характерными. Первое — это ее жесткий вывод, связанный с сильной эмоциональной травмой и полемически заостренный, но тем не менее интересный. Чувства самой обманутой жены никого не интересуют — интересуют ее поступки. Окружение, как бы прижав немно го уши, ожидает, что она будет скандалить, требовать сатисфакции, разво да, выцарапывать глаза змее разлучнице, звонить знакомым с какими то гневными разоблачениями. Что же она будет делать Что она при этом пе реживает, в тот момент не интересно никому. Народное любопытство, а то и сочувствие (несмотря на моральные запреты), оно все таки на стороне любящих — тех, кто “во власти страсти”. Их отношения — это, по мень шей мере, волнует (в отличие от переживаний той, которая много лет “от работала на этой работе”).

Это первое в ее истории, что показалось мне достойным обдумывания. Не знаю, стоит ли соглашаться с таким выводом. Не в том дело: открытие мо жет быть ошибочным или частичным, но если оно переворачивает картину мира, обратить на него внимание все таки стоит.

Второй вывод явился ей в виде яркого сновидения: словно бы она входит в банкетный зал, где толпа нарядных женщин празднует Новый год. Конфет ти, серпантин, шампанское. Почему то ей ясно, что все эти женщины — те, кому изменили. Ее замечают, приветствуют, дают ей в руки бокал и микро фон. Кто то говорит: “А теперь расскажи, как ты к нам попала”. Главное впечатление от сна — удивление: сколько женщин, и каких великолепных, и почему эти блестки, шарики, атмосфера чествования Была еще одна де таль, в которой сновидица сомневалась: не придумала ли она ее, в самом ли деле приснилось именно так Деталь такая: в шуме и приветственных вос клицаниях смутно помнился женский голос, напевавший с эстрады ахма товское “Я пью за разоренный дом....” — и как ни чудовищно, на мотив “В лесу родилась елочка”. Из сновидения, как и из песни, слова не выкинешь.

Вспоминается частушка из породы “страданий”: “Мене милый изменил — я измененная хожу”. Честное слово, это не литературный каламбур — самая настоящая деревенская частушка. И вот Валерия, одна из многих в этом “банкетном зале”, ходила измененная. Все мысли, все сны и фантазии са мых тяжелых дней, когда свою рассыпавшуюся жизнь — а главное, свое представление о ней и о себе — нужно было как то собрать и удержать в руках, имели между собой нечто общее, некую “музыкальную тему”.

Шляпка, салат и скандал А именно: здесь снова идет речь о чувстве, которое не может быть прямо выражено: незачем, некому. “Ему” уже неважно. Окружению — тоже. Что же она делает Вот муж отбыл на работу, пряча глаза; пустой дом — все очевидно и наглядно до омерзительности. Вспоминается масса примеров, моментов, когда, казалось бы, все должно было стать ясно, но “защита ду рака” работает, ничего до рокового момента ясно не стало.

Что же она делает Целый день, извозившись по уши, она пересаживает цветы, и из давно лежавших где то в кладовке приготовленных с осени сухоцветов делает несколько роскошных букетов, которые украсят ее рух нувший дом. Она полностью в это уходит, бормочет что то себе под нос:

горшок маловат и земли бы добавить — что то обрезает, подстригает, обихаживает свои домашние растения. И в порыве болезненного, как она сама понимает, вдохновения создает три совершенно роскошные ком позиции из сухих цветов, расставляет их на самые правильные, выигрыш ные, красивые места, удовлетворенно вздыхает, отмывает руки, заметает землю.

В этот момент она уже готова встретить ребенка из школы, готова зани маться ужином, она не чувствует себя больше раздавленной жабой, чело веком, чьи чувства никому не интересны. Старые доктора начала века, на верное, сказали бы: “Правильно, сударыня, нужно отвлекаться, нельзя, зна ете ли, сосредоточиваться на своих огорчениях”. Ну, конечно, в этой про стенькой точке зрения есть своя правда. Но мне кажется, что здесь есть правда и покрупней. Что такое домашние цветы для тех, кто их любит, для этой женщины в том числе Это объекты любви и заботы. Это то, что мед ленно растет. В условиях, которые мы для них создаем, они радуют нас ро стом и проявлениями своей тихой растительной тайны. Это кусочек нату ральной, естественной жизни, которая — хоть и в баночке, в горшочке — тем не менее остается кусочком природы, чего то важного и существующе го вне суеты и грохота жизни. Они молчаливы, терпеливы, зелены, глаз на них отдыхает. “Она в отсутствие любви и смерти” пересаживает цветы, обихаживает какой то фикус кактус. И это ее способствование их жизни и росту, которое в качестве интуитивно схваченной палочки выручалочки случилось именно в момент боли и отчаяния, — своеобразное символичес кое возражение случившемуся, credo терпеливой заботы о живом на пепе лище своей личной жизни. Оно ее и вытягивало из отчаяния, ибо связано с жизнью более глубокой, чем наши радости и огорчения.

Не могу не сказать еще об одном символическом смысле этого действия — цветы сажают на могилах. Все мы видели женщин, которые в дни религи озных праздников или просто по выходным вдохновенно и без малейших признаков подавленности роются на кладбище со своими совочками, рас 60 “Я у себя одна”, или Веретено Василисы полагают цветочки как покрасивей, чтобы долго цвели, чтобы им хорошо было. Это тоже некий способ возвысить свою скорбь, если угодно. Придать ей какой то другой характер. Очень близко к этому погребальному смыслу то, что она сделала в отношении сухих букетов. То, из чего они были сде ланы, росло летом, оно было живое, оно должно было украсить ее дом. В своем высушенном, выкрашенном, намертво зафиксированном виде оно ис полнило свою задачу — украсило ее дом, как память, как тень того, что в этом доме было раньше, когда то.

То, что эти два действия в чем то сходны, а в чем то контрастны, противо положны, как бы вытянуло из нее тот оттенок унизительности, не чистой боли, а стыдной боли, с которой она жила утром. Это некая “скорая по мощь” самой себе — из подручных средств, из собственных материалов и умений. Обратите внимание: она занялась не приготовлением еды, которая готовится для кого то, даже не наведением уюта в доме (а часто женщины затевают грандиозную уборку в такой ситуации); она уцепилась, как уто пающий за соломинку, за эту растительную помощь. От живых растений и от мертвых растений, от питомцев и от теней живых растений. В каком то смысле она внутренне приняла решение похоронить то, что в такой ситуа ции следует и можно похоронить, — и жить дальше. Не заболеть, не разва литься на части, не расплескивать свою агрессию направо и налево, право му и виноватому, а жить дальше, время от времени бросая взгляд на проч но зафиксированную память об этом дне. Настанет весна, сухие букеты высохнут и будут выброшены, будет какая то другая жизнь, настанет вре мя свежих веток. Той жизни и той женщины, которая была, уже не будет.

Это история о циклах, об умирании и воскрешении, и каждая из нас, кото рая пережила сильную эмоциональную травму — измена лишь одна из та ких травм, — знает, что рано или поздно мы возрождаемся, воскресаем.

Очень часто проводником обратно в жизнь для нас бывают вот эти самые пустяки, когда в совершенно разбитом — убитом — состоянии мы бредем по улице незнамо куда. Нам плохо там, откуда мы идем; может, не будет хорошо и там, куда. И вдруг что то — книжка, цветок, украшение, камушек, все что угодно — притягивает наше внимание. И как ребенок, который увидел вдруг что то удивительное, мы останавливаемся, разинув рот, и смотрим: ой, какая тряпочка, какой цвет, что же это такое, а я такое хочу. И может быть, мы иногда заходим в магазин и даже покупаем эту тряпочку.

Вот последнее делать стоит далеко не всегда — мы потом можем не лю бить эту покупку. Просто мы ухватились за ниточку, которая напомнила нам, что у нас все таки есть желания. То, что в этот момент желания про стенькие, не говорит плохо ни о нас, ни о самих желаниях. Утопающему все равно, из чего сделана соломинка. Захотеть жить в такой момент мож но с чего угодно — с любой точки, с любой ерунды. Те же старые доктора Шляпка, салат и скандал писали о тяжело больных — тифом, холерой: признаком грядущего воз рождения, выздоровления может быть то, что больному захотелось какой нибудь еды особенной, какой нибудь клюквы, какого нибудь пирожка. Они очень уважительно относились к такого рода симптомам.

И наше вдруг приходящее на помощь легкомыслие заслуживает вовсе не презрения, а низкого поклона за то, что порой оно нас посещало в минуты тяжелые, мучительные, полные страдания. И брало за руку, вытаскивало в какую то другую реальность, где можно обрадоваться блику на камушке, красивой форме совершенно бесполезной вазочки синего стекла, перели вам красок на каком нибудь шарфике. Ну, и, конечно, книжке или живому растению. Оранжевой утке с белой головкой, кружащей над переулком — так странно, наверное, весна. Само собой, еще и обрывку мелодии из окна.

Естественно, вдруг открывшемуся виду из окна вагона метро. Ядреному изобилию фруктового ларька — даже тогда, когда никаких ананасов сама не хочешь. Чужой, но такой потрясающей собаке: как же, как называется эта порода Вкусу, цвету, звуку жизни.

...Встать пораньше, счастья захотеть, В Тушино рвануть на барахолку, Лифчик с кружевами повертеть И примерить прямо на футболку.

Поглазеть на пестрые шатры, Заглянуть в кибитки грузовые — И себе, по случаю жары, Шляпу прикупить на трудовые.

Чтобы красный цвет и желтый цвет В синеве печатались контрастно, Чтоб торговцы, окликая вслед, “Женщина!” — выкрикивали страстно.

Чтоб растаял день на языке И закапал голые колени, Чтобы смять обертку в кулаке И в метро сойти — без сожалений.

Марина Бородицкая Способность порадоваться, восхититься, замереть, захотеть и ожить — ве ликая женская способность, без нее те травмы, обиды, удары, потери, ко торыми полна жизнь любой женщины, были бы неисцелимы. Поблагода рим же салат и шляпку, — а когда будет не так больно, не забудем еще и подумать...

62 “Я у себя одна”, или Веретено Василисы ГРОЗДЬЯ ГНЕВА Жечь было наслаждением.

Р. Брэдбери.

4510 по Фаренгейту Утешение “из ничего” — это еще простительно: окружающим так, пожа луй, даже удобнее. Но вот скандал, открытое проявление гнева — это уже криминал. Назвать его истерикой — лучший способ сообщить, что и здесь нет ничего важного и серьезного: ну, завелась, ну, покричала, завтра сама же будет чувствовать себя виноватой. Дикие проявления женской агрес сии, домашний бунт, “бессмысленный и беспощадный” — это так некраси во, так стыдно... что сотни и тысячи женщин об этом только мечтают. И приличные дамы никогда не делают этого в реальности. Возможно, оно и к лучшему: если есть традиционный, одобренный вековой практикой сцена рий подавления негативных чувств, значит, нет достойного и не совсем уж убийственного способа их проявлять. Джинн, насидевшийся в кувшине, может натворить дел. Но продолжать его содержать в “местах заключения” тоже небезопасно: кто знает, какой пустяк может неожиданно выбить пробку Одна моя знакомая в трудный период семейной жизни легко, по лушутя заметила, что несколько раз ловила себя на попытке “по рассеян ности” выбросить в мусоропровод ключи от дома. Другая в приступе яро стной хозяйственной активности после неприятного выяснения отноше ний “по ошибке” добавила отбеливателя куда не надо — и дорогие фир менные мужнины рубашки все стали цвета армейских кальсон. Джинн не дремлет. Выпускать его на волю по настоящему страшно — кто знает, ка кую силищу он набрал, проверяя на прочность стенки своего узилища А продолжать его удерживать силой тоже страшно: во первых, ненадежно, а во вторых — не по хозяйски. Его энергией можно было бы распорядиться как то иначе, а так от нее толку никакого, а язву желудка или какую ни будь миому запросто можно нажить. Стало быть, джинну следует дать по летать в безопасном месте — пусть уж взметнет песок полигона до небес, покажет свою грозную мощь, расшвыряет столы и стулья.

Должна признаться честно: на женских группах стулья летают нередко.

Наш завхоз мне на это неоднократно намекал — в том смысле, что разру шения и урон. Ну что ж, бывало, винтик другой и вылетит. В соответствии с пунктом нашего группового “контракта” о непричинении физического ущерба мы, конечно, стараемся ничего особенно не портить и по возмож ности заменяем предметы обихода на “специальное оборудование”. Очень, к примеру, хорош свернутый в трубку ватман — им можно бить колотить от души, со всей женской силушки, пока не разлетится в клочья. А он Шляпка, салат и скандал прочный, ватман то. Иногда и этого не нужно: достаточно возвысить го лос, позволить своему гневу зазвучать в полную силу. Боевой клич, лихое уханье, а бывает, что и просто мат.

Фу, какие мы некрасивые, когда злимся, — так нас учили. Учили то так, а какая нибудь Марья Петровна, красная и пучеглазая, орала на весь школь ный этаж, да еще ножкой стула лупила по столешнице; никого при этом не смущало, что она тоже не больно то хороша. Ей можно, она учительница — ее власть над тремя десятками детей абсолютна, то есть, по известному оп ределению, “развращает абсолютно”. Право на выражение отрицательных эмоций, таким образом, связано не столько с полом, сколько со статусом:

Pages:     | 1 |   ...   | 8 | 9 || 11 | 12 |   ...   | 52 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.