WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 || 3 | 4 |

Идея подобна произведению искусства, которое, — согласно В.В. Кандинскому, — отделившись от художника, получает самостоятельную жизнь, обладает активными силами, живет, действует и участвует в созидании духовной атмосферы11. Идеи в буквальном смысле слова витают в воздухе. Один из героев Умберто Эко заметил, что если тебе пришла идея в голову, можешь быть уверен, что она уже приходила и кому-то другому. Важно уметь понять ее, продумать основания и следствия, в чем неоценимую пользу оказывает история идей в философской психологии и их судьба в психологии, отпочковавшейся от философии. О генеалогии идей, бытующих в современной психологии (автор рассматривает психологию до 1950 г.), редко задумываются, хотя теоретическая реальность, реальность идей несомненно скрыта и за психологической (человеческой) эмпирией, экспериментатикой, практикой, феноменологией. И в то же время теоретическая реальность явлена не только в форме знания, но и в форме знания о не-знании, в качестве своего рода вызова. В психологии также есть свои инварианты (архетипы), маскируемые многообразными формами поведения, деятельности и сознания людей в меняющихся обстоятельствах их жизни. Многие из них в свое время были эксплицированы.

Все сказанное об объективности интеллектуальных достижений делает их вполне почтенным предметом научного исследования. Книга Д. Робинсона, насколько мне известно, — это первый и вполне интересный опыт систематического изложения истории идей в психологии. Она не претендует на то, чтобы быть книгой по истории психологии, и может, как предвидит автор, удивить и даже разочаровать авторов книг по истории психологии. Не стану предварять реакции на книгу Робинсона историков психологии, но мой опыт чтения ее говорит о том, что результатом такого чтения является не только лучшее понимание истории психологии, но и иное отношение ко все более расширяющейся предметной области психологии12.

Если говорить о жанре книги Д. Робинсона, то, при всей оригинальности, ее можно поместить между историей психологии и исторической психологией 13.

М. Коул — автор одной из последних книг, посвященных культурно-исторической психологии14, назвал ее наукой будущего. Как следует из истории культуры, в том числе и из истории психологии, истории психологических идей, культурно-историческая психология в такой же мере является наукой прошлого. Это, лишь на первый взгляд парадоксальное, утверждение демонстрирует книга Д. Робинсона, где возникновение психологических идей, их жизнь и судьба даются на фоне культуры и истории. Конечно, остается вопрос, что берет психология у культуры и истории и что она им возвращает. Казалось бы, о равноценности вкладов и заимствований говорить не приходится: взаимоотношения, скорее, асимметричны.

Разумеется, непревзойденным примером влияния на культуру (если оставить в стороне знак влияния) является психоанализ. Амбивалентность отношения культуры к психоанализу прекрасно выражена в шутливом (только по форме) стихотворении И. Бродского «Письмо в бутылке», повторяющем сюжет Е.

Баратынского и О. Мандельштама:

Доктор Фрейд, покидаю Вас, сумевшего (где-то вне нас) на глаз над речкой души перекинуть мост, соединяющий пах и мозг.

Близко по масштабу влияние прагматизма и бихевиоризма, но только на американскую культуру.

Консервативная Европа не столь чувствительна к психологическим новациям, что, может быть, не так плохо. Как справедливо пишет Д. Робинсон, слишком много психологий породили эмпиризм и рационализм, отношения между которыми на протяжении многовековой истории философии и психологии руководствовались принципом взаимной «фальсификации», а не принципом взаимного «сочувствия». К.

Поппер и С.В. Мейен лишь давали название тому, что было и тому, каким хотелось бы видеть будущее.

Возможно, поэтому прошло время, когда психология, возникшая и развивавшаяся вместе с философией на протяжении многих веков, была неотъемлемой частью культуры и истории, вольно или невольно, но весьма эффективно участвовала в решении задач управления поведением и деятельностью людей. Д. Робинсон говорит о взаимности влияния, обращая внимание на примечательную регулярность, с какой философыматериалисты процветали в периоды империи, а спиритуалистические идеалистические философы всплывали на поверхность в периоды начинающегося разрушения. Интеллектуалы, хотя из этого и бывали достопримечательные исключения, выступали в роли апологетов столь же успешно, как и в роли критиков, а так называемые системы мысли очень часто представляют собой не что иное, как рационалистические объяснения фактов, преобладающих в жизни15 (см. с.103). Если бы Д.Робинсон ближе был знаком с Кандинский В.В. О духовном в искусстве. М. 1992, с.99.

См. Зинченко В.П. Преходящие и вечные проблемы психологии. Послесловие // Аткинсон Р.Л. и др. Введение в психологию. СПб–М. 2003.

См. Шкуратов В.А. Историческая психология. Ростов. 1996.

Коул М. Культурно-историческая психология: наука будущего. М. 1997.

Робинсон Д.

происходившим в нашей стране, возможно он бы отнес идеологов коммунистической утопии, цинично прикрываемой так называемым диалектическим и историческим материализмом, к достопримечательному исключению из замеченной им регулярности. Эту достопримечательность заметили А. Белый и Б.

Пастернак, писавшие об исчезновении в СССР материи. Заметил ее и Л. Виттгенштейн, побывавший в СССР в 1937 г.: «Разве это не удивительно, что, несмотря на их мнимый материализм, русские пытаются сохранить тело Ленина навеки»16. Сегодня идеалистов у нас не наблюдается, зато спиритуалисты и эзотерики — в избытке.

Wittgenstein L. Personal recollections. Oxford, 1991, p.141.

Часть Автор не без иронии пишет о том, что психология после отпочкования от философии получила привилегию называть себя молодой наукой: “Именно такой подход к основаниям науки более или менее гарантирует каждому поколению психологов привилегию переоткрытия некоторых из самых примечательных идей в истории мысли”1 (с.463). Память — не самая сильная сторона психологического сообщества. Долги весьма неохотно признаются не только перед философией или философской психологией. “Никто из современных психологов не обращается, робея, к анналам учений девятнадцатого столетия, пытаясь обнаружить там проблемы и методы, подходящие для психологии. Самый беглый взгляд на курсы и тексты по психологии как студенческого, так и профессорского уровня покажет, без сомнения, а возможно, и без сожаления, что сознательно признаются лишь очень немногие долги девятнадцатому столетию” (там же).

Д. Робинсон пишет, что дело не в том, чтобы признать современного бихевиориста, изучающего роль болевого или пищевого подкрепления в обучении тем или иным формам поведения, учеником Иеремии Бентама. Изменились методы исследования, изменилась терминология, но предмет остался. Остались и проблемы. Именно в этом смысле автор говорит о том, что задача всегда состояла в том, чтобы сохранить предмет, развивая далее научные методы и теории. Однако получалось это далеко не всегда. Претензии при зарождении тех или иных психологических направлений часто превосходили их объяснительный потенциал.

Иногда это было связано с вполне разумным самоограничением или с осознанием ограниченности метода.

Д. Робинсон констатирует, что, например, бихевиоризм уступил (без сожалений) ум — философии, тело — биологии, а личность — клиницистам. О душе, в контексте разговора о бихевиоризме, даже и вспоминать как-то неуместно. Зато технические приемы модификации поведения рекомендуется применять без ограничений как по отношению к “организмам” белых крыс, осужденного преступника, аутистического ребенка, дрессированного тюленя, шизофренического пациента, так и по отношению к трудному студенту(с.486).

Д. Робинсон фиксирует парадоксальную ситуацию, связанную с возникновением и развитием экспериментальной психологии. С одной стороны, сужается предметное и проблемное поле исследований, из него исчезает ряд предметов (например, поступок, душа) из-за невозможности применения к ним экспериментального метода исследования; автор это называет метафизическим обязательством относительно метода, которым, возможно, неосознанно связал себя современный психолог. А с другой стороны, экспериментальный метод как основное достижение научной психологии, остающийся в центре психологии, пребывающий там до сих пор со времен Вундта—Титченера, ищет свой предмет. И, добавим, часто находит его вне того пространства, которое ранее обозначалось как психологическое. Это особый сюжет, получивший название редукционизма в психологии. Предмет психологии, подчиняясь методу, начинают искать не там, где потеряли, а там, где ищущему кажется светлее. Слишком часто — только кажется. В этом, конечно, есть и положительная сторона. Начинается эпоха конструирования предмета психологии. Строго говоря, эпоха конструирования предмета началась в античности, так что она, скорее продолжается. Различия состоят в том, что меняется пространство, в котором ищется и конструируется предмет психологии.

И психика, и то, что начинает признаваться таковой, изучаются не-психологическими методами.

Тем самым безгранично расширяется предметная область психологии, строится онтология психики.

Остановимся на этом подробнее. Онтология-то строится, но она какая-то удивительная, чтобы не сказать странная. Ее источником оказывается не реальность как она есть, а реальность, построенная в эксперименте, реальность, максимально очищенная от любых жизненных обстоятельств, которые могли бы нарушить “строгость” эксперимента, помешать получению стерилизованных, дистиллированных результатов. Это “башня молчания” в опытах И.П. Павлова (произнесшего свое знаменитое: “Все в методе”); остановленные мгновения в тахистоскопических исследованиях восприятия, внимания, кратковременной памяти; или максимально полная сенсорная и перцептивная изоляция в экспериментах с людьми; запоминание бессмысленных слогов с целью измерить свойства “чистой мнемы”. Своего рода апофеозом было определение световой чувствительности глаза С.И. Вавиловым и Ю.Б. Харитоном, которые нашли, что глаз чувствителен к одному кванту света. Это эквивалентно тому, что он мог бы воспринимать в безвоздушном пространстве горящую свечу на расстоянии, равном 500 км, если бы она еще могла в нем гореть. Психологи, в сотрудничестве с другими, построили как бы свой беспредметный научный мир. Мир изолированных цветов, запахов, звуков, текстур, случайных последовательностей, ассоциативных рядов. Они пытались очистить пространство от времени и время от пространства. Кстати, психологи начали создавать абстрактные и беспредметные миры задолго до художников, поэтов, композиторов, не говоря уже о кино.

От таких миров не так прост возврат к мирам реальным, если они еще сохранялись и если мы знаем, что они собой представляют (). Не знаю, как с абстрактными мирами в искусстве, но в науке любой эксперимент Робинсон Д.

Робинсон Д.

несет на себе печать абсурда. Ведь эксперимент есть создание условий или ситуаций, которые в реальной жизни не встречаются. В нем трудно обнаружить, по крайней мере, с обывательской точки зрения, жизненный смысл, бытовую рациональность. В этом смысле теоретический мир психологии оказывается не только более предметным в силу предметности мысли, но и более природосообразным по сравнению с миром, построенным экспериментальной психологией. В любом случае, взаимоотношения обоих миров должны быть предметом размышления.

Исходный красивый замысел, который был на заре создания экспериментальной психологии, вполне ясен. Он состоял в том, чтобы разобрать душу на части, изучить элементы, из которых она состоит, а затем собрать воедино. И дело даже не в том, что душа не желает составляться, а может быть, и состоять из элементов, а в том, что “материя”, подлежащая собиранию, опредмечиванию, одушевлению, все увеличивается. Такое увеличение происходит не без влияния, а то и прямого участия душ и (и сознания).

Душа не столько складывается из элементов,сколько раскрывается и “изготовляет” свои “элементы”, о чем будет сказано ниже. Соответственно, задача синтеза психологического знания отодвигается все дальше и дальше. Аналитические тенденции в психологии все еще преобладают. Это только гению Гёте казалось, что чередование анализа и синтеза столь же естественно, как систола и диастола. Конечно, попытки интеграции психологического знания иногда приводят к успеху, но они почти не имеют отношения к исходному замыслу — синтезу души из найденных элементов и даже из найденных целостностей.

Я не ставлю перед собой цель обессмыслить достижения экспериментальной психологии, но поставить ряд вопросов — полезно. Может быть у психологов была иллюзия относительно того, что разбираемы на части предмет был душой Может быть, они изначально изучали не ее, а нечто другое, поэтому-то так беспомощны попытки ее синтеза из элементов, которые на самом деле являются элементами психики, а не души. И из книги Д. Робинсона и из оригинала видно, что трактат Аристотеля «О душе» посвящен в такой же мере душе, как и ее “привходящим свойствам”, т.е. состояниям души, связанным с телом. Таковыми являются ощущения, аффекты, память, образы и пр. От них отличается ум, который хотя и обитает каким-то образом внутри души, но в отличие от души и других ее атрибутов является вечным3 (см.

с.85). Значит рассматриваемые Аристотелем свойства души можно назвать психикой, а душа и ее деятельность есть нечто иное. Если это действительно так, то психология, экспериментально изучающая психику, строго следует аристотелевским традициям, но не всем, а только одной из…, а именно — естественнонаучной традиции, возможно искусственно выделенной из учения Аристотеля о душе. Поэтому неизменно возникает вопрос относительно возможного отношения результатов экспериментальных психологических исследований к жизненным реалиям. Изредка возникает вопрос и о душе, что она есть, помимо ее психических свойств и функций.

Pages:     | 1 || 3 | 4 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.