WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 7 |
Вопросы языкознания, №2, 2004, с. 20-45 Анна А. Зализняк * Феномен многозначности и способы его описания Вводные замечания Одной из составляющих произошедшей в лингвистике за последние 20 лет смены парадигмы является перенос центра тяжести семантической теории с синонимии, бывшей в 60-е – 70-е гг. базовой категорией семантики, на полисемию. Заметим, что здесь важно изменение именно методологической установки, общего взгляда на феномен языкового значения – вспомним популярное в свое время понимание смысла как инварианта синонимических преобразований, опирающееся, в частности, на идеи Якобсона1. Дело в том, что граница между синонимией и полисемией – это, в значительной степени, вопрос концептуализации; так, к числу «синонимических средств языка» (ср.

подзаголовок книги [Апресян 1974]) относятся, например, различные преобразования, связанные с меной диатезы, – а именно такого рода преобразования как варианты реализации потенций одного слова являются важнейшим полем разработки современной теории полисемии. Да и сама «Лексическая семантика» до сих пор является одним из основополагающих исследований в области многозначности, в том числе, регулярной многозначности, которая, очевидно, находится в центре интересов сегодняшней семантики.

В лингвистике имеется несколько базовых оппозиций, касающихся принципиального устройства языка в целом, на фоне которых формируется отношение к многозначности. Это, прежде всего:

1. Дискретность vs. градуальность. Это противопоставление является наиболее глобальным; оно существенно для всех уровней и аспектов функционирования языка. В области структуры многозначности это касается статуса отдельного значения слова: образуют ли разные значения слова множество дискретных единиц или непрерывный континуум, в котором одно значение «плавно переходит» в другое 2. Гумбольдтовское противопоставление «ergon» vs. «energeia»: в частности, строит ли человек в процессе говорения грамматические формы, словосочетания и предложения по неким формулам или образцам – или запоминает их в готовом виде До относительно недавних пор сторона «energeia» была общепринятой, однако в последнее время теории в духе Б. М. Гаспарова [Гаспаров 1996] пошатнули этот постулат, причем как среди сторонников, так и среди противников этих теорий.

* Работа выполнена при финансовой поддержке РФФИ, грант № 03-06-08133а.

См. [Jakobson 1955; Падучева 1974: 10-33; Мельчук 1999: 10] и др.

3. Является ли язык системой «чистых значимостей», где значение каждого знака определяется его местом в системе оппозиций, или любое слово в каждом своем употреблении выражает тот единственный смысл, который вкладывает в него говорящий и который составляет результирующую бесконечного числа факторов (в частности, опирается на неповторимый индивидуальный опыт говорящего). В связи с этим: способен ли слушающий воспринять тот смысл, который хочет ему передать говорящий Возможна ли вообще идентификация смыслов Однако, как кажется, для каждого из этих вопросов единого ответа, общего для всех языковых единиц во всей полноте их функций, искать не следует.

В языке, очевидно, есть дискретное и градуальное, воспроизводимое и порождаемое, объективно-системное и субъективно-уникальное. Нельзя забывать также и о различиях в способе усвоения и пользования языком различными говорящими в зависимости от их ментального склада (в частности, тех, которые в лингвистике принято связывать, в свете работ Вяч. Вс. Иванова об асимметрии полушарий мозга [Иванов 1995], с относительной доминантностью того или другого полушария; ср. также более широкое понятие когнитивного стиля обучения в исследованиях по детской речи и овладению языком). Действительно, наряду с подсознательным отождествлением структуры родного языка со структурой языка вообще (о чем много писали), весьма распространенной методологической аберрацией среди лингвистов является отождествления своего способа владения языком с единственно возможным. В частности, спор о том, усваивает ли человек в процессе овладения языком правила или готовые блоки, равно как и оппозиция выросших из того и другого постулата теорий, покоятся, как кажется, на неверной предпосылке о единственнности способа усвоения и пользования языком для всех говорящих.

В работах [Плунгян, Рахилина 1996, 2000; Плунгян 2001] развивается подход к описанию сильномногозначных единиц (предлогов и приставок), объединяющий преимущества атомистического словарного и холистического когнитивного подходов. Авторы исходят из того, что центральной проблемой при описании полисемии является нахождение границы, отделяющей область воспроизводимого от области порождаемого, – того, что «запоминается» и того, что «конструируется» [Плунгян, Рахилина 1996: 5-6]. Если следовать мысли авторов, то описание полисемии должно включать две части:

тому, что находится по одну сторону указанной границы, будет соответствовать нечто вроде перечня готовых толкований (которые, по предположению, говорящий «помнит», если он владеет значением данного полисемичного слова – или должен запомнить, если он хочет им овладеть); тому же, что находится по другую сторону – нечто вроде перечня «инструкций», т.е. операций по преобразованию смыслов, которыми, по предположению, говорящий на данном языке умеет – или, Идея принципиальной нетождественности смысла самому себе является аксиомой для определенного направления семиотической мысли, ср., например [Курицын 2001: 82].

соответственно, хочет научиться – пользоваться. Такая постановка вопроса представляется совершенно правильной. Следует, однако, иметь в виду, что среди прочих трудностей, стоящих на пути разграничения «воспроизводимого» и «порождаемого», имеется еще и та, что обсуждаемая граница, по-видимому, будет проходить по-разному не только для слов разных семантических и грамматических классов, но, скорее всего, и для разных говорящих.

В целом сегодня, по-видимому, не вызывает сомнения, что многозначность является сущностным свойством языка, обеспечивающим выполнение его основных функций – когнитивной, коммуникативной и поэтической.

Многозначность, полисемия и виды неоднозначности В русской традиции существует три близких термина – многозначность, неоднозначность, полисемия. Термин многозначность – самый широкий: он указывает просто на существование у некоторой единицы более одного значения.

Термин полисемия иногда рассматривается как синоним термина многозначность – ср. систему отсылок в [ЛЭС 1990], а также словоупотребление в [Апресян 1974, 1995 а, б]. В предметном указателе С. А. Крылова ко 2-му изданию «Лексической семантики» Ю. Д. Апресяна термин полисемия указан как маргинальный член синонимического ряда, ядерным членом которого является многозначность (ср. противоположное направление отсылки в словаре [Баранов, Добровольский 1993]). Однако здесь необходимо сделать следующие уточнения.

Во-первых, под полисемией обычно понимают лишь лексическую многозначность, в то время как термин многозначность не содержит этого ограничения. Во-вторых, под полисемией понимается чисто парадигматическое отношение: факт наличия у слова более одного значения; между тем, многозначность может быть также и синтагматической: многозначностью может быть названа, в том числе, возможность одновременной реализации, у той или иной языковой единицы, двух (или более) значений. Названные различия проявляются также в функционировании соответствующих прилагательных:

полисемичным может быть только слово как единица словаря, а многозначным может быть выражение и целое высказывание; многозначность, таким образом, сближается с неоднозначностью (тем самым, термин многозначность охватывает как сферу полисемии, так и сферу неоднозначности)3.

Под неоднозначностью языкового выражения или речевого произведения (текста) понимают наличие у него одновременно нескольких различных смыслов.

В зависимости от того, какого рода эти смыслы, различают лексическую неоднозначность (ср. проехать остановку: ‘преодолеть расстояние’ и ‘миновать Интересно, что в немецком языке имеется лишь два слова Mehrdeutigkeit и Polysemie, при этом первое соответствует как русскому многозначность, так и неоднозначность; в английском языке значение трех русских терминов иначе распределяется между двумя словами ambiguity и polysemy: слово ambiguity соответствует русскому неоднозначность, а polysemy – русским полисемия и многозначность.

точку’; переизбрать Петрова: ‘избрать Петрова на другой срок’ и ‘избрать другого человека на пост Петрова’) и синтаксическую неоднозначность, ср.

известные примеры amor patris, ее портрет, мать любит дочь; flying planes can be dangerous (‘летящие самолеты могут быть опасны’ и ‘летать на самолетах может быть опасно’); мужу изменять нельзя и т.п. Ю. Д. Апресян различает языковую неоднозначность (лексическую и синтаксическую) и речевую, возникающую в высказывании из-за неопределенности тех или иных параметров ситуации [Апресян 1974: 176-178]. Последний тип неоднозначности иллюстрируется такими примерами, как Джон прострелил себе руку или Гусар зазвенел шпорами (которые могут обозначать как намеренное, так и ненамеренное действие), а также возможностью осмысления вопросительного предложения как «экзаменационного вопроса». Как кажется, однако, разграничение здесь должно быть проведено несколько иначе. С точки зрения характера неоднозначности возможность непрямого использования вопросов типа В каком году родился Пушкин находится в том же ряду, что и другие сдвиги иллокутивной функции вопроса (Не могли бы вы передать мне соль, Не знаете ли вы, который час, Сколько мне еще ждать, Куда же ты уходишь и т.п.). Во всех этих случаях одно и то же предложение может использоваться в разной иллокутивной функции – и, соответственно, иметь разный смысл. Возможность выражать два разных смысла обеспечивается здесь, как при синтаксической или лексической неоднозначности, устройством языка; два различных смысла не могут «иметься в виду» одновременно, и нормально слушающий способен произвести выбор нужного понимания (в работе [Перцова 1988] такая неоднозначность названа дизъюнктивной). Если же все-таки он ошибается, т.е. неправильно разрешает неоднозначность (например, на вопрос Не знаете ли вы, который час отвечает Знаю), имеет место коммуникативная неудача – так же, как и в том случае, когда человек принимает экзаменационный вопрос за обычный (ср.

анекдот, в котором на вопрос учителя В каком году родился Пушкин ученик отвечает Мне бы ваши заботы, господин учитель!).

Что же касается фраз типа Гусар зазвенел шпорами, то здесь, по-видимому, представлен иной тип неоднозначности. В отличие от всех предыдущих примеров, где варианты прочтения взаимно исключают друг друга, в данном случае оба обсуждаемых понимания – намеренное и ненамеренное – вполне совместимы: в том смысле, что для понимания таких фраз слушающий, вообще говоря, не обязан производить выбор. Просто некоторые аспекты ситуации могут остаться нам неизвестны (а именно, совершил человек данное действие намеренно или нет – так же как по какой причине, с какой целью, каким способом и т. д. он его совершил). Иными словами, здесь имеет место не собственно неоднозначность, а скорее неопределенность некоторого параметра и, вследствие этого, неполнота представления о ситуации (ср. противопоставление понятий ambiguity и vagueness в англоязычной традиции). Аналогичным образом неполнота информации (недостаточность контекста) может не позволить сделать выбор между результативным и нерезультативным общефактическим значением несов. вида во фразах типа Кто строил этот дом (строительство может быть доведено или не доведено да конца), ср. [Падучева 1996: 33]; между перфектным (т.е. с сохранением результата до момента речи) и аористическим пониманием формы прош. времени сов. вида (ср. Я потерял паспорт: возможно, впоследствии нашел).

Тем самым, если языковая неоднозначность – это способность слова, выражения или конструкции иметь различные смыслы, т.е. это свойство языковых единиц, то речевая неоднозначность – это реализация данного свойства в конкретном высказывании. Речевая неоднозначность может быть ненамеренной (и тогда она либо будет разрешена в ходе дальнейшей коммуникации, либо произойдет коммуникативная неудача), но она может быть и намеренной, т.е. использоваться как прием (см. ниже).

Неоднозначность как сосуществование множества различных осмыслений художественного текста признается некоторыми исследователями его ингерентным свойством: именно одновременное присутствие двух различных пониманий (слова, выражения или текста в целом) создает новый смысл, см. [Eco 1962; Empson 1963; Якобсон 1975]. Тем самым смысл поэтического текста не равен не только буквальному, но и передаваемому (по Грайсу) смыслу: то, что «хотел сказать» автор поэтического текста, – если такую постановку вопроса вообще считать правомерной – это именно результирующая взаимодействия всех смыслов, явных и неявных. Из множества примеров, которые здесь могут быть процитированы, приведем лишь один: Париж – И я с тобой парю (обращение к даме, находящейся в Париже; из устной речи). Соединение идей Парижа и парения, которые сливаются фонетически в форме 2-го лица от глагола парить, на семантическом уровне дает новое воплощение русского парижского мифа; все три идеи являются составляющими смысла данного текста. Ср. также, например, анализ семантики ненормативных словосочетаний в языке А. Платонова в работах [Левин 1998а; Бобрик 1995; Михеев 1998], анализ метафорических выражений у О. Мандельштама в [Успенский 1994].

Неоднозначность поэтического текста может иметь различную природу – она может порождаться как неоднозначностью отдельных слов и форм, так и многозначностью текста в целом: это иносказания, аллюзии, разного рода интертекстуальные элементы, наличие одновременно двух разных планов описания (двух разных сюжетов или ситуаций, с которыми соотносится один и тот же текст)4 и др. Неоднозначность последнего типа является, в частности, конституирующим свойством текстов таких жанров, как пословица, поговорка и загадка, ср.

Не имея возможности останавливаться на этом подробнее, приведем лишь следующие примеры. Иносказание: «Ныне Узкое поглощено Москвой. Но по-прежнему в окрестностях его самый лучший воздух, поскольку господствующие ветры здесь веют с запада в сторону столицы, а не из нее» (Г.Аксенов. Вернадский. М., 2001: 390). Речь здесь идет, очевидно, не только об экологии. Примером параллелизма планов повествования может служить стихотворение О. Мандельштама «Я вернулся в мой город, знакомый до слез», где описывается одновременно возвращение в город и возвращение в детство, см. [Успенский 1994: 248].

Pages:     || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 7 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.