WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 ||

В последние десятилетия воскресают и еще более далекие от Аристотеля моральнодидактические толкования: катарсис как исключение эмоций, противостоящих милосердию и осторожности, с контрастным toiotwn по Маджи (Р. Шоттлендер, Э. Бельфиоре), или как воспитание у зрителя «культуры чувств» (М. Нуссбаум, А. Шмидт).

Следующие тезисы прямо указывают на кризис интерпретации в настоящее время:

1. Аристотель сказал нечто совершенно непонятное (среди агностиков сегодня старейшие и известнейшие исследователи: такую позицию занимает С. Халливелл; к ней склоняется Г. Фласхар);

2. Аристотель сам не понимал смысла термина «катарсис» (К. Вильдберг);

3. Аристотель сказал нелепость (Д. Гроут);

4. Аристотель ничего подобного не говорил; спорное место надо вырезать из текста (за атетезу, неоднократно предлагавшуюся и ранее, в частности, М. Петрушевским, последним выступил К. Велозо).

В завершение второй части диссертации дан ряд наблюдений, подводящих итог истории рецепции пассажа о kqarsij. Данный пассаж в «Поэтике» скрывает не постороннее или малозначительное, но общезначимое, некое утверждение о воздействии трагедии на человека. Эту истину можно, однако, понять лишь в историческом контексте, в пределах той эпохи, когда она была высказана. «Очищение страстей» определяет у Аристотеля каждую трагедию. Чтобы остаться собой, последней нужно возбуждать, а не ликвидировать, страх, жалость и подобные им аффекты. Высказывания о принципиальной необъяснимости катарсиса продиктованы справедливым недоумением: надо волновать зрителя, «соллицитация» (как именовал свою теорию Бернайс) очевидна. Напротив, успокоение, закалка, лечение, воспитание чувств и пр.

суть акциденции, в принципе трагедии не нужные. Очищение страстей также едва ли сводимо к эстетическому (и любому) удовольствию, которое в лучшем случае сопровождает процесс, не будучи самим процессом.

Остается, поэтому, думать, что очищение страстей, их выход, и есть имманентное восприятию возбуждение – субстанциальный признак трагедии. Катарсис облегчает скованную усталостью душу сильным движением эмоций. Новейшие критики (Дж. Бреретон, Ч. Сигал, С. Халливелл, Э. Бельфиоре и др.) повторяют: цель трагедии – спровоцировать страх, побудить к сопереживанию, нарушить равновесие психики, довести до крайнего напряжения чувств. И афинская трагедия с первых шагов стремилась к тому же. «Поэтика» ценна теории, но еще ценнее истории литературы:

автор описал эмоциональное действие отмирающего жанра. В последнем разделе реферируемого исследования справедливость оценки Аристотеля подтверждается свидетельствами о характере афинской публики.

Заключение – «ЧИСТЫЕ ЭМОЦИИ В ТЕАТРЕ ДРЕВНИХ АФИН» – суммирует результаты работы, выявляя причины, определившие как своеобразие классической трагедии, так и описание ее у Аристотеля.

Масса свидетельств (в ряду прочих: Pl. Leg. 700с1–7; Dem. Fals. leg. 337; Cor.

262; Athen. 416F; 583F; Hor AP 220–224) указывает на крайне требовательное отношение афинской публики к актерам и драматургам. Трагики сталкивались, помимо того, и с чисто внешними трудностями: часами высиживая на открытой весеннему зною ступенчатой эстакаде, тринадцать тысяч зрителей общались друг с другом, закусывали (особенно когда было скучно смотреть: Ar. EN 1175b12–13), кто-то «был навеселе» (Athen. 464F), один засыпал (Theophr. Char. 14, 4), другой кричал и хлопал, когда все замолкали (ibid. 11, 3). Фигуры исполнителей скрадывались отдалением и углом осмотра; при слабой акустике в дощатой cavea времен Платона и Аристотеля нелегко было уловить приглушенные масками голоса хора и агонистов.

Чтобы в таких условиях захватить внимание таких зрителей, драматургу приходилось использовать весь потенциал своего жанра. Фриних заставил рыдать афинян, показав им трагедию захваченного персами Милета (и был оштрафован: Hdt. 6, 21). Эсхил, по оценке восходящего к перипатетикам «Жизнеописания», «использовал сюжет и зрелище не ради обмана, а для чудовищного потрясения» (Schol. in Prom.

vet. 7). Умение драматургии вбрасывать в контрастные аффекты слушателям Горгия доказал Софокл (ср. Thuc. 2, 65, 9). Еврипид заслужил репутацию «трагичнейшего» (Ar. Poet. 1453a29–30), мучая невинных и чуть ли не открыто требуя от зрителя скорби. В тех же опасных для художника условиях возникла и самая комическая из комедий, вынужденная смешить каждой строчкой (ср. Ar. Ran. 19–20).

Отвечая усилиям практиков искусства, теоретическая поэтика свой первый интерес проявила к феноменальной способности художников управлять душевными движениями публики. Платон доводит мысль предшественников до апогея, сочтя литературу способной и обязанной изменять общественную жизнь. Очевидность театра, мимо которой не мог пройти психолог искусства при описании эмоционального эффекта драмы, Аристотелем определяется медицинским термином kqarsij, употребленном в метафорическом смысле. Слово было ходовым в его школе (Aristox. fr. 26;

Probl. 864a23–34). Cам философ не раз пользуется им в работах по биологии, говоря о различного рода «истечениях» (HA 528 b1–2; GA 738 a 29; 747a19). Трагедия достигнет «исхода» страстей, заставит своими страхом и жалостью, как горьким снадобьем, «выйти наружу» сильные болезненные чувства. Как и литературность, и эстетическая ценность произведения, сила его воздействия на обыденные эмоции допускает степени. Однако любая трагедия, по определению жанра в «Поэтике», выводит болезненное чувство (страх, жалость, гнев: toiata указывает на общее качество) в «чистое», вполне свободное от прочих ингредиентов психики (других эмоций, волевого контроля, рассудочного анализа) состояние.

Развитие трагедии, по свидетельству самого Аристотеля (Poet. 1449a7–9), близко к концу; хотя бы из антикварного интереса ее хотелось кодифицировать.

Необходимости же спасать для науки комедию вовсе не ощущалось: сам Аристофан предпочел изящество юмора остроте памфлета, и Аристотель приветствует обновление жанра (EN 1128a22–5). Такая комедия в эпоху создания «Поэтики» угодна театру и способна его покорить, возбуждая «чистую» радость, проявление которой у зрителя и есть, согласно реконструируемой мысли Стагирита, эмоциональная задача легкомысленного жанра.

С точки зрения Аристотеля-социолога театр полезен для рекреации усталой психики, элементарного «отдыха от трудов» (ср. Thuc. 2, 38, 1; Pl. Lg. 653d2, схоже:

Ar. Pol. 1341b41). Трагедии с ее тяжелыми переживаниями трудно приписать облегчающий эффект. Однако систематизатор обдуманно воспользовался для характеристики психологического воздействия данного жанра понятием kqarsij: перенесенный из медицины термин, хотя и описывает болезненный процесс, подразумевает положительный результат. В рамках социологического дискурса о полезности бурной музыки в «Политике» требовалось подчеркнуть не боль, но крайнюю силу переживания, из двух драматических жанров существенную именно для трагедии. К страху и жалости подсоединен поэтому ™nqousiasmj (1342a7). Всякий создающий и воспринимающий драматическое искусство склонен к проявлению сильных эмоций (Poet.

55a30–32; Pol. 1340а13–14). И эта мощь оказывается целебной. Пример из жизни – «исступляющие душу песнопения» (Pol. 1342a9–10) – нечто, казалось бы, совершенно уродливое и мало способное успокоить человека экстатического. Однако индивиды, «подвластные данному движению души», отдавшись исступлению и «как бы испытав катарсис (уже испытав: tucntaj в аористе; ср. Pl. Lg. 628d2–3)», от буйства «чувствуют облегчение». Тождественного результата достигает катарсис трагедии, силой воздействия на психику сходной с неистовой пляской корибантов.

Определение жанра подразумевает всеобщность; катарсис, имманентный восприятию, универсален. Найти одно последействие для всех зрителей драмы или слушателей музыки, напротив, почти невозможно. Впечатляет, что Аристотель смог объективировать отысканную пользу. Чувствительные зрители относятся преимущественно к трудящемуся классу. Однако абсолютно спокойных нет и среди других классов публики. Не так уж важно, чем психолог объяснит эффект облегчения – тем, что «искажения ладов» и противоестественные pqh трагедии нравятся простому народу, или же необходимостью каждому возбудимому человеку с известной периодичностью «растрясать» психику. Оба решения приемлемы, они не исключают друг друга. Кардинально важен итог: ™xorgizonta tn yucn mlh ценны как фактор релаксации. Следуя учителю, Аристотель признал нравственную роль строгой музыки, но ради организованного отдыха допустил в идеальное государство и другую, уместно добавив, что с трагедийным театром дело обстоит не иначе. В большей или меньшей степени нужное всем, испытываемое всеми облегчение становится результатом соллицитации чувств. Итак, трагедию как орган социальной гигиены нелепо запрещать. Урок Аристотеля состоит в признании автаркии искусства в здоровом обществе.

ОПУБЛИКОВАННЫЕ ПО ТЕМЕ ДИССЕРТАЦИИ РАБОТЫ Положения диссертации отражены в монографии:

1. Психология искусства: учение Аристотеля. М.; СПб.: СПбГУ, Русский фонд содействия образованию и науке, 2010. 816 стр. (51 п. л.) Статьи, опубликованные в изданиях, рецензируемых ВАК, в том числе по международному индексу цитирования Web of Science (Arts and Humanities Citation Index):

2. Гомеровский вопрос Фридриха Ницше // Вестник СПбГУ. Серия 6, вып. 3. № 22, 2000. С. 50–58.

3. Aristoph. Vesp. 118-124, Hor. Ars. 301-304 и трагический катарсис // Индоевропейское языкознание и классическая филология – V, 2001. С. 111–115.

4. De Parmenidis fragmento B 1-3 // Hyperboreus. Vol. 7, fasc. 1–2, 2001. P. 91–101.

5. F. Hoessly. Katharsis: Reinigung als Heilverfahren // Hyperboreus. Vol. 8, fasc. 1, 2002.

S. 196–208.

6. Смерть на сцене: «отождествление» и «соаффект» в эстетике Аристотеля // Вестник СПбГУ. Серия 6, вып. 3. Nr. 23. 2002. C. 24–36.

7. Hor. Ars. 32-37: faber imus // Hyperboreus. Vol. 8, fasc. 2, 2002. C. 314–325.

8. Метафора стрел у Пиндара // Индоевропейское языкознание и классическая филология – VIII, 2004. C. 226–231.

9. Aristoteles, Poetica VI 1449b28: лексико-грамматические альтернативы // Philologia classica. Вып. 6, 2004. C. 150–161.

10. ANAGNWRISIS EK PARALOGISMOU // Hermes. Vol. 133, Heft 4. 2005. S. 447–457.

11. Wahrheit fr die Thessalier: Eine literaturtheoretische Simonides-Anekdote // Hyperboreus. Vol. 12, fasc. 1–2, 2006. S. 37–54.

12. Об одном мотиве застольной поэзии: Theogn. 1041–42 // Philologia classica. Вып. 7, 2007. C. 98–107.

Статьи в прочих изданиях:

13. Катарсис в раннем Средневековье // Orientalia et classica. Труды Института восточных культур. Вып. 15. Discipuli magistro. К 80-летию Н. А. Федорова. Отв. ред. Н.

П. Гринцер, Д. О. Торшилов. Москва, 2008: РГГУ. С. 333–344.

14. Catharsis in the Mid-16th Century. First Renaissance Comments on the Aristotelian Definition of Tragedy // Verbum. № 6, 2002. P. 99–109.

15. Аристотель // Культура Ренессанса. Энциклопедия. Т. 1. Москва: Российская политическая энциклопедия, 2007. C. 94–97.

16. „Die doppelten Knste der Magie“ Zu Gorgias von Leontinoi, Helena c. 10 // Wiener Studien Bd. 123. 2010. S. 11–18.

Общий объем публикаций по теме составляет 59, 2 п. л.

Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 ||



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.