WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 |

Определяться могло влияние литературы в целом, вернее того, что привык считать литературой сирийский переводчик: милосердие и страх, внушаемые духовной литературой, облегчают страдания и очищают от них душу.

Арабский переводчик с сирийского Абу Бишр (Матта ибн Юнус) в свою очередь переиначивает смысл исходного текста. Мадх, возглавлявший иерархию жанров арабской литературы, «умеряет страсти и впечатления посредством сострадания и страха, и очищает, и делает чистыми тех, кто чувствует страсть». В грамматическом отношении перевод сделан по трафарету с сирийского, однако если для Сирийца эффект искусства заключался в избавлении от боли, то у Араба он сведен к усмирению страсти. Мотивы, приведшие к указанному пониманию катарсиса понятны опятьтаки с учетом местной литературной традиции. Морализирующая арабская лирика дискредитирует чувства, стремится воспитать в слушателе и читателе бесстрастие.

Сиро-христианская интерпретация (страсти = мучения) сменилась на арабо-христианскую (страсти = чувства), так как арабская поэзия предоставила для этого иллюстративный материал.

Толкование Авиценны (который не заменяет трагедию мадхом: возможно, он пользовался переводом Ибн Ади, позднее утраченном) предполагает, что добродетели, если внушать их с должной силой, оздоравливают и физически. В арабо-мусульманской интерпретации катарсиса риторика получает статус медицины: доброта, благочестие – основания здоровья, как духовного, так и телесного. Парафраза Аверроэса и ее латинский перевод Германа Алемана удаляют от исходного греческого текста; у ближайших комментаторов Алемана поэтика перерастает в логику. Латинский перевод с греческого Вильгельма Мербеке (1278 г.) не копировался и на сотни лет был забыт.

Глава 2. Гуманисты. «Поэтика» не сразу заинтересовала филологов Ренессанса. Латинский перевод Джорджио Валлы (1498 г.) и греческий текст, изданный Альдом в 1508 г., долгое время оставались почти без откликов, что можно объяснить трудностью адаптации «Поэтики» к тем взглядам на искусство, которое первое поколение гуманистов переняло у Платона. Морализирующая эстетика навязывается Аристотелю через посредство Горация (miscere utile dulci): в предисловии к «Софонисбе» Триссино страх и жалость трагедии предстают пользой, соединенной с наслаждением.

Более тщательное изучение «Поэтики» начинается с двуязычного издания Алессанро и Гвильельмо Пацци (1536 г.), в котором 1449b27 переведено: «non per enarrationem, per misericordiam vero atque terrorem perturbationes huiusmodi purgans».

Здесь отмечаем две особенности, существенно повлиявшие на всю гуманистическую герменевтику:

1. важная для Аристотеля антитеза – «отображение, осуществляемое действующими лицами, а не через повествование» – исчезла и возникла новая – «не повествованием, а жалостью и страхом» (смещение оппозиции). Так уже у Валлы и в Риккардианской рукописи XIII в., изученной автором реферируемого исследования во Флоренции.

Данная ошибка немало способствовала верному пониманию средств «очищения»:

для гуманистов leoj ka fboj всегда были частью сюжета, провоцирующими чувства событиями. У Аристотеля pqh прямо названы prxeij (Poet. 1452a38–b1; ср.

1452b11–13; Eur. Or. 832–833; Pl. R. 606b8).

2. «Очищает возмущения [души]» проще всего понять в духе воспитания бесстрастия. Передача paq»mata через perturbationes, материал для которой дал Цицерон, порицавший страсти со стоическим пафосом (Tusc. 3, 7), хотя и точна, уводит назад к арабам. Аристотель нигде не обязывает драму к элиминации чувств.

Авторы первых больших комментариев Винченцо Маджи и Франческо Робортелло предложили целый спектр толкований катарсиса – от контрастного toiotwn и внушения страха и сострадательности до теории расчета страданий (по Тимоклу). Популярными станут привыкание (закалка), гармонизация чувств и дидактическая теория. Катарсис выступает последействием, а не имманентным восприятию психологическим эффектом. Такой подход объясняется тем, что первые комментаторы обнаружили параллельное место «Политики», где обсуждается социальная польза искусства (1342a). Здесь катарсис легко принять за остаточное действие, выведя из него и отдаленную пользу. Принципиально верное толкование катарсиса в «Политике» дал в 1561 г. физиолог Джованни Пинья, предложивший в полемике с дидактическими трактовками теорию релаксации: «пока мы увлечены зрелищем, уставший ум восстанавливается». Однако именно дидактическая теория (обучение на примерах), согласная с требованиями моралистов, проникла в сочинения популяризаторов поэтики, таких как Орацио Тосканелла, и вместе с теорией привыкания, поддержанной в комментарии Кастельветро, была перенята у гуманистов критикой XVII в.

Поиск имманентного восприятию катарсиса также начали гуманисты. Оценивая их толкования, находим предшественников как Бернайса (Джордж Паттенхэм, пионер английского литературоведения, предложивший понимать очищение как гомеопатическое «выбивание» долгой печали кратким огорчением), так и Вейля с его теорией экстериоризации чувств. Последнюю в 1586 г. предложил Лоренцо Джакомини в трактате, специально посвященном катарсису. Повод дал поэт-моралист Джованни Делла Каза («Галатео», гл. XI), чьим ориентиром, очевидно, было Овидиево est quaedam flere voluptas: Trist. 4, 3, 37. Впервые Делла Каза сопоставлен с Аристотелем в лекциях «О сочинении новелл» (1574 г.) Франческо Бончиани, коллеги Джакомини по Accademia degli Alterati. «Облегчение с удовольствием» (Ar. Pol.

1342a15) вызвано выходом, проявлением страстей. Хотя с данной интерпретацией связаны определенные трудности (Аристотель считает страх и жалость болезненными), она правильно понимает kqarsij как «истечение», с генетивом субъекта.

Глава 3. Парадигмы Нового Времени. Изучение рецепции катарсиса в XVII– XVIII вв. дает интересный новый материал по истории новоевропейской культуры.

Гуманисты исчерпали резерв толкований. Наследники Ренессанса Даниил Гейнзий и Паоло Бени поддержали первый дидактиков, второй абитудинистов. Основываясь на собственных творческих установках, Корнель с незначительной правкой принял мнение Бени, тогда как Расин одобрил теорию гармонизации (избавление эмоций от избыточности). Следя за ходом рецепции, отмечаем появление в среде иезуитской критики проекта гармонизации всех чувств: универсализируя toiotwn формулы, рационалист Дж. Зани стремится доказать, что трагедия и закаляет, и облегчает. Следом Р.

Рапэн формулирует теорию оптимизации, которую позднее поддержал Лессинг (без ссылки на Рапэна; до настоящего времени источник не был установлен): у черствых зрителей порог чувствительности повышается, а чрезмерно впечатлительные, наоборот, успокаиваются. Наконец, Драйден, пересказывая мнение Рапэна, пишет, что задача трагедии, согласно Аристотелю, сводится только к возбуждению чувств. Здесь историком дискурса регистрируется переход критики на сенсуалистические рельсы.

Теория соллицитации была взята на вооружение Николаи с последующим отказом от определения трагедии по Аристотелю.

Параллельно развивается медицинская линия: по мнению Т. Галлуцци, трагедия лечит, «вычищая» страх и жалость наподобие вредных жидкостей. Возражая пуританам, ругавшим драму словами Платона, Мильтон суммирует доказательства пользы трагедии. Одним из них, хотя, вероятно, не главным, был аргумент от медицины: трагедия гомеопатически усмиряет страсти созерцанием этих же страстей, наподобие того как «меланхолические жидкости употребляют против меланхолии». Патопсихологическая теория Паттенхэма (освобождение от душевного гнета) сменяется патофизиологической (выведение жидкости), что приближает к пониманию метафоры очищения.

Эстетическая, или гедонистическая, теория Ш. Батте (в Англии близкие идеи незадолго до Батте высказал Дж. Моор) стала отправным пунктом ряда аберраций, приведших к возникновению широко известного романтического понимания античной трагедии. Батте свел катарсис к эстетическому наслаждению: страшное и печальное в трагедии делает источником радости отображение, мимесис. Метастазио, прочитав и не вполне поняв Батте, высказал гневное неодобрение в адрес античного зрителя, получавшего «садистское» удовольствие от боли героев. Гейнзе, большой поклонник Метастазио-драматурга, критически доработал мысль итальянского критика. Действительно, античному человеку нравилось то, от чего наши «fromme moralische Seelen» отвернулись бы с негодованием. Но дело в том, что античный человек был неизмеримо выше нас силой своей «самости» (Selbstigkeit). Герой трагедии, «следуя закону необходимости, подчинял волю случайному столкновению событий», и если погибал, то свободно, радостно. Шеллинг, который, как и все романтики, чтил Гейнзе, оформил его мысль в «Философских письмах о догматизме и критицизме» в виде концепции трагедии как пьесы, изображающей торжество свободы над необходимостью. Комментаторы эпохи раннего романтизма (первым И. Буле) приписали катарсису смысл сублимации страстей.

Глава 4. Девятнадцатый век. Главной заслугой романтиков в исследовании психологии искусства Аристотеля было создание альтернативной эстетики (у Канта «восхищение» расценивается как вторая наряду с наслаждением от прекрасного эстетическая эмоция), что позволило изучать «Поэтику», не завися от нее. Часть критиков, как и прежде, приписывают Аристотелю собственные идеи: начиная с Гердера, катарсис понимают как «примирение». Гете выдвинул структурную теорию, близкую Коаленову Анониму: «выравнивание страстей» происходит в самой трагедии, катарсис не относится к зрителям. Другие критикуют Аристотеля за чрезмерную сентиментальность (Г. Герман). Одновременно возникает исторический метод: вместе с изданиями текстов Аристотелева Корпуса появляются исследования, авторы которых с энергией гуманистов XVI в. пытаются вернуть «Поэтику» в ее эпоху, вписать учение Аристотеля в контекст античной литературной мысли. Впрочем, даже в таких трудах сказываются философские пристрастия исследователей: Эд. Мюллер выдвигает идеалистическую концепцию катарсиса как изъятия из души «низко-личностного», приобщения зрителя к общечеловеческому началу.

Наиболее оправдана претензия на историзм медицинских и физиологических теорий катарсиса. Ученые XIX в. высказывают гипотезы, близкие ранним физиологам, но поддержанные более широким спектром параллелей: снятие аффективности (Я. Геель), экстериоризация (А. Вейль, повторивший Джакомини) и психопатологическая теория (Я. Бернайс). Последняя предлагалась в XVI в. Паттенхэмом, и не исключено, что трактовка Бернайса восходит через гедониста Моора, доступного Бернайсу в немецком переводе, прямым путем к Паттенхэму. Подробный критический анализ положений Бернайса выявляет его неоспоримую заслугу: при всех ошибках в частностях и неустойчивости общей концепции, сложившейся не без влияния идеологии постромантизма, параллельные места в текстах античных медиков, действительно, важнее прочих для понимания метафоры очищения.

Дальнейшая история дискурса в XIX в. определяется «спором о Бернайсе»:

сторонники ищут новые аргументы и параллели (часто ложные), противники указывают на погрешности. Благодаря Katharsisforschung в немецкой науке специализируется психология искусства, ранее существовавшая без номенклатурных претензий.

Намечается общая тенденция: медики находят точки соприкосновения с идеалистами. Возникает эклектическая доктрина, ставящая медицинское «вычищение» на службу высокому «просвещению». Существенную роль в установлении консенсуса сыграли рецензии Фр. Зуземиля. В конце столетия революционное направление психиатрии дало два новых решения – катарсис как «отреагирование» по Брейеру и Фрейду (А. Бергер) и теорию транквилизации чувств (Б. Бозанке и Г. Ленерт). Отдаляясь от историзма, эти гипотезы сослужили физиологической школе плохую службу: с ними будут успешно конкурировать другие, в частности, популярные в наши дни интеллектуалистическая и структурная (формальная) теории. Интеллектуалистическую трактовку (катарсис – неосознанное обучение) впервые предложил русский эстетик А. В. Амфитеатров, структурное объяснение (катарсис – воздаяние по вине) после Гете развил греческий филолог Д. Вернардакис. Данные теории, слабо поддержанные античными источниками, оставались маргинальными в эпоху, выше всего ценившую историко-филологическую достоверность, но возобладали в новейшее время с приобретением полемикой о катарсисе все более спекулятивного, надтекстового характера.

Глава 5. Новейшая критика. Решающие успехи в понимании формулы катарсиса сделали комментаторы первой половины XX в., обобщившие лучшее из сделанного ранее. И. Байуотер, почитатель Бернайса, правильно толкует средства очищения: «не страхом и жалостью» (что Перро, Вольтер и потом Вейль называли galimatias), но – «страшным и печальным», то есть электризующим психику сюжетом (как было и у гуманистов, читавших текст со смещением оппозиции). То же находим у А.

Гудемана, противника бернайсиан. Н. Терцаги высказал понимание трагедийного очищения как отделения трагических эмоций от всего лишнего, выведение их в «чистое» состояние (что в принципе тождественно теории экстериоризации Джакомини и Вейля). Ф. Дирлмейер обновил теорию релаксации, дав адекватное истолкование пассажам «Политики». Дискретный анализ проблемы ведет к убедительному объяснению ее составляющих: замечено, что очищение страстей не относится ни к эстетике, ни к технике драматургии, что катарсис зрителя и читателя есть возбуждение, а катарсис гражданина состоит в снятии напряжения – идеи, отраженные и критикой Аристотеля у Брехта.

Продвижению вперед мешает, однако, эклектизм, принимающий в довоенной критике необычные формы. Предложенная Г. Мюрреем и развитая В. И. Ивановым и Ж. Круассан мистериальная теория (катарсис – религиозное очищение), которую Бернайс, возражавший гипотетическим мистикам, опроверг до ее появления, соединила обряд и ритуал с медициной, литературу с культовой практикой. Интеллектуалистическая гипотеза, после Амфитеатрова введенная в науку Ш. Гауптом, в свою очередь смешивает сознательное с неосознанным, дидактику с аффектом, психоанализ с гармонизацией по старому иезуитскому принципу. Начиная с шестидесятых годов, тенденция к эклектике усиливается: Н. Шпигель, Т. Бруниус, П. Сомвиль, Х. Голдстейн и другие критики стремятся вписать в трагедийный катарсис все мыслимые в различных контекстах значения (очищение религиозное, медицинское, философское, техническое, бытовое).

Интеллектуалистическая теория прочно захватила умы, трансформируясь в когнитивную (Р. Кунс), гносеологическую (Л. Голден), метафизическую (А. Ф. Лосев), но оставаясь последовательной в признании за трагедией обучающего значения.

Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.