WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |

Горгий, действительно, пишет о возбуждении и угнетении психики, сравнимых с медикаментозным воздействием. Но frmakon означает и «лекарство», и «яд», причем последнее для апологета Елены существеннее. Даже если Стагирит заметил сравнение вызываемых словом психосоматических реакций (fboj, qrsoj) с аптекарским «выходом жидкостей», его метафора очищения едва ли повторяет сравнение Горгия.

Глава 11. Платон. За короткий срок в Греции рубежа V и IV веков на фоне спада в развитии самого словесного искусства (упадка дифирамба, серьезной трагедии, сатирической комедии) возникает поэтологическая литература. Будучи сведены вместе, сохранившиеся свидетельства обнаруживают единство ближайших предшественников Платона в гедонистическом понимании задач литературы (например, Xen. Mem. 3, 10, 6; Dialex. 3, 17; Thuc. 2, 38, 1–2). Платон, напротив, навязывает литературе полифункциональную установку (Apol. 22a; 41a–b; Ion. 537–541), считая ее способной учить, закреплять качества характера и сообщать поведенческие стандарты. Искусство у Платона – составляющая опыта, тождественная по качеству впечатлениям жизни, а по глубине влияния на психику едва ли не более сильная. Имеющаяся литература, включая даже поэмы Гомера, в качестве педагогического инструмента оказывается неприемлемой – не потому, что в процессе творчества совмещается божественное и человеческое (толкование Г. Фласхара), но поскольку «трансляция» истины от божества слушателю может осуществляться лишь в экстатическом состоянии. Сочиняя, поэт не помнит себя, и поэтому ошибается. Место поэта должен занять философ, который даже в самозабвенной близости божеству, без которой сообщить истину в принципе невозможно, все-таки (здесь скрыто одно из противоречий положительной программы Платона) способен «отдать отчет». Судя по частому сравнению философии с поэзией (Crs. 107b5–6; 108b4–6; d6–7; R. 608a4; Lch. 188d2–8; Tim.

73a6–8; Phdo. 84e3–85b4; Lg. 817b3–5; 858e2), Платон считает именно свои произведения идеально полезной для общества литературой.

Первая критика поэзии в «Государстве», касающаяся когнитивного аспекта искусства (II–III книги, 376e–398b), исходит из того же программного убеждения автора: переживание художественного вымысла формирует мировоззрение человека.

Причиной выступает невольное доверие, которое публика, обманутая эстетическим удовольствием, испытывает к поэту. Отсюда Платон выводит необходимость цензуры, и отсюда же следует пафос знаменитой второй критики (X книга, 597e–606b). Реакции трагического героя асоциальны. Силой симпатии, которой помогает наслаждение, он приводит в то же опасное состояние и зрителя. Реципиент развивает в себе стремление подражать – и скорбным воплям, и шутовству – асоциальным типам поведенческих реакций, которые драма делает привлекательными. Следовательно, драматургия подлежит изгнанию из общества, члены которого должны и при людях, и наедине с собой оставаться спокойными в согласии с принятой этим обществом нормой. Аристотель, по распространенному со времен гуманистов мнению, противопоставил критике Платона свою теорию катарсиса, то есть освобождения от аффектов, ведущего к стабилизации психики (У. Цимбрих, Г. Зибек, М. Поленц и др.). Деформация личности объясняется у Платона желанием копировать героев комедий и трагедий в жизни. Философ указывает искусству на способность задавать парадигмы поведения (в когнитивном плане – стремление подражать примерам, в психологическом – санкция наслаждения). Если верить комментаторам и Аристотель возражал, что, наплакавшись и нахохотавшись, реципиент выходит из театра стойким и серьезным, то его возражение бьет мимо цели: слабость характера может рассматриваться лишь как следствие «трагедийного» или «комедийного» поведения.

Идущее от Дамона представление, будто бы музыкальное или другое искусство, развиваясь по своим законам, способно преобразовывать нормы государственной жизни, остается документом своеобразия античной философии. Собственная же мысль Платона, если избавить ее от негативистского пафоса, неожиданно приобретает актуальность. Открытое общество признает не только свободу, но и правоту вкуса.

На наших глазах миллионы консументов литературы стали – как писал автор «Законов» о своих современниках – «думать, что способны судить о ней» (Lg. 700d3– 701a3); литературный рынок переполнился сомнительными ценностями, установилась, по слову Платона, «некая постыдная театрократия». Философ, посвятивший много труда определению роли искусства в обществе, остро почувствовал момент либерализации вкуса. При всех своих антипатиях Платон остается для историков античной поэтики остроумнейшим наблюдателем движения искусства в эпоху отмирания классически-строгих видов музыкальной и литературной изобразительности.

Глава 12. Аристотель. Обзор источников. Тексты Аристотеля, касающиеся психологии искусства, разобраны с учетом литературных споров эпохи. Фрагмент комедиографа Антифана (Poiesis, fr. 191 Kassel–Austin), концептуально и даже терминологически близкий «Поэтике», свидетельствует о кризисе трагедии и о начале нового расцвета комедии. Тимокл, возможно, намекая на перипатетиков, высмеивает старания оппонентов Платона представить трагедийный театр лечебным учреждением: страдающий зритель успокаивается, глядя на чужие страдания (Dionysiaz. fr. Kock). Ценность последнего свидетельства для интерпретации психологии искусства Аристотеля впервые отмечена гуманистами XVI в. Юмор комедиографа остался, однако, незамеченным: подслепого, который смотрит на Финеид, и безумца, обучающегося на примере Ореста, продолжают воспринимать всерьез (Xanthakis-Karamanos G. Studies in Fourth-Century Tragedy. Athens, 1980. P. 18).

Если, как делалось в работе и ранее, сопоставить все релевантные теме тексты (в данном случае – места Corpus Aristotelicum), характер возражений Аристотеля эстетической критике Платона становится очевидным. Апология искусства заключена в той аккуратности, с которой систематизатор отграничивает этику от эстетики:

«благое и прекрасное – разные вещи» (Met. 1078a31–2); «с искусствами и добродетелями дело обстоит по-разному» (EN 1105a26–31); в массе литературного материала «заведомо не содержится истины или обмана» (Cat. 17a3–7) и т. д.

Для интерпретации понятия kqarsij в психологии искусства первостепенное значение имеет теория аффектов. Аристотель составил реестры эмоций, могущих нарушать равновесие душевных сил и подавлять рассудок, которому чувства обязаны своим возникновением. В списке взрывоопасных эмоций одна бесспорно положительная – car, радостное возбуждение. Намного больше «соединенных с болью» – страх, жалость, гнев, ненависть, тоска, зависть, даже влюбленность и восторг, хотя об их качестве прямо не сказано. Исключая вожделения, ревность и зависть, pqh заразительны, хотя возникают только при условии соотнесения: слушатели должны, пусть даже неосознанно, спроецировать переживания героев на себя. Сопереживание безвредно: чувства реципиента выравниваются без последствий для нравственного склада.

Став первым и редким в истории эстетических учений памятником строго научного подхода к вопросам литературы (выведенные с учетом традиции обобщения имеют здесь самостоятельную ценность, не обслуживая ни литературной, как у поэтов, ни педагогической, как у прежних философов, программы), дошедшая «Поэтика», хотя скупо, отвечает и на вопрос о собственно трагическом впечатлении. В сфере психологии трагедию квалифицирует испытанный в какой-то момент восприятия, не обязательно в финале, болезненный аффект. Одобряя мрачные финалы трагедий в гл. XIII, в следующей главе Аристотель отдает предпочтение счастливым концовкам (за что Дж. Элс упрекает философа в непоследовательности): когда зритель знает, кем антагонисты приходятся друг другу, трагическая развязка ожидаема и не производит шокового впечатления. Трагизм определяется необычностью и ужасом (t¦ parnoma ka dein: EN 1101a33) происходящего. Важная параллель отыскивается в музыкальной части «Проблем»: речитатив в песнях «трагичен» из-за своей «неровности», поскольку «неровное страстно» (918a10–12). Свойствами трагедии здесь наделяется аномалия как tertium comparationis несхожих жанров.

Разбор мест «Политики» о влиянии экстатической музыки на психику возбудимых людей (1342a7 и далее) приводит к пониманию катарсиса в социальном контексте как облегчения, отдыха, полезного преимущественно публике низшего класса:

npausij целебна, и поэтому власти дают народу отдохнуть. Едва ли допустимо счесть подобный эффект субстанциальным признаком жанра трагедии. Скорее, это – акциденция, выявляемая в анализе общественных отношений. Но «очищение страстей» в уцелевшем тексте «Поэтики» явно принадлежит сущности трагедии. Лексико-грамматический анализ последнего раздела определения жанра в VI главе «Поэтике» – 1449b27–28, пассажа, рецепции которого посвящены дальнейшие главы реферируемого исследования (спорный текст Аристотеля включен в заглавие второй части), – выясняет важность буквального понимания причастия pera…nousa. Pera…nw, всегда подразумевает некую кульминацию, предел трагедийного чувствования и цель трагедии в эмоциональной сфере. Предпочтения перед прочими переводами pera…nw – «verlaufen» (Гомперц), «carry on» (Элс), «excuter» (Дюпон Рок – Лалло), «render» (Батчер), «convey» (Халливелл) и др. – отдается объяснению П. Донини: «eseguire, fare qualcosa dal principio alla fine». От kqarsin зависит родительный падеж, который синтаксически допустимо толковать как separativus, obiectivus или subiectivus. Понимая трагедийное очищение как освобождение от страстей, придется считать leoj ka fboj чужеродными душе реципиента, хотя эти чувства присущи здоровому психическому складу и, как было показано выше, определяют психику зрителя трагедии.

Предпочтительнее, поэтому воспринимать генетив как субъективный, с опорой на медицинские и физиологические контексты: большинство параллелей относится к этой области. Таким образом, tn toiotwn paqhmtwn kqarsij есть «истечение», выход «именно таких» (tn toiotwn указывает на общую черту), то есть аффективных эмоций.

Первую часть заключает анализ древнейших, еще античных, объяснений катарсиса. Не прекращаются попытки доказать, что позднеантичные писатели об искусстве имели более полный текст «Поэтики», и возвести их свидетельства к утраченному первоисточнику (Я. Бернайс, М. Нарделли, Р. Джанко, Э. Бельфиоре). В разрез с этой тенденцией, не приведшей к убедительным результатам, отклики Филодема, автора Коаленова Трактата, Ямвлиха, Прокла, Олимпиодора, а также других, менее заметных критиков, расцениваются в работе как ранние памятники рецепции учения о катарсисе, основанные на том же тексте «Поэтики», который доступен и нам. Филодем в IV книге per poihmtwn (PHerc. 1581) гиперболизирует выдуманный им же нравственный смысл очищения, чтобы далее высказать возражения эпикурейца морализаторскому подходу к литературе. Коаленов Аноним предложил понимать катарсис как «симметрию чувств» (§ III, p. 22 Janko; сходно с т. н. «Abrundung-Theorie», которой обогатит литературу о катарсисе Гете). Своим pokaqairmenai peiqo‹ (Myst.

1, 11, 48–59) Ямвлих объясняет функцию драмы в духе дидактической теории, сходной с концепциями неоплатоников XVI века. Имея в виду kqarsij «Политики», тот же автор упрекает Аристотеля в излишней «физиологичности» (Myst. 3, 9, 36–37):

огрубив мысль оппонента, Ямвлих приписал термину смысл «пургатива», что повторит в XIX веке Я. Бернайс. Прокл спорит даже не с Аристотелем, но с интерпретацией Ямвлиха. Тот категорически не согласен понимать катарсис как вульгарное физиологическое «истечение» (prasij). Ибо er¦ mlh и мистериальные действа, участником которых становится зритель, приближают к богам. Согласно Проклу, от подражаний никогда не произойдет «освящение» (fos…wsij – термин Ямвлиха). Ведь приблизиться к Единому можно, только исключив чувства, дав же волю страстям, их нельзя утихомирить (In Plat. Rem publ. 1, 42, 10–16 Kroll). Изложение Олимпиодора, перечисляющего несколько «способов очищения» (In Plat. Alcib. 54–55), показывает, что уже античные авторы пытались словами Аристотеля определить пользу литературы. Так толкование катарсиса стало особой ветвью филологического и философского знания, значительно переросшей узкую проблему интерпретации одной фразы в «Поэтике». Без тщательного исследования этой обширной традиции предложить убедительную реконструкцию учения Аристотеля о психологическом воздействии трагедии представляется невозможным.

Вторая часть – «РЕЦЕПЦИЯ ФОРМУЛЫ ОЧИЩЕНИЯ: di' ™lou ka fbou pera…nousa tn tn toiotwn paqhmtwn kqarsin» – предваряется, как и первая, сжатым введением общего характера, в котором охарактеризовано современное состояние исследований рецепции Poet. 1449b27–28 и задачи предстоящего рассмотрения.

Хотя имеются работы, посвященные отдельным персоналиям и этапам в истории комментирования прославленного пассажа (кроме упоминавшейся выше монографии М. Люзерке, образцовыми по широте охвата являются главы о катарсисе в книге:

Weinberg B. A History of Litterary Criticism in the Italian Renaissance. Chicago, 1961), описать всю историю катартического дискурса пока никто не пытался. Вопрос о катарсисе грозит отделиться от своей истории: специалисты по рецепции мало заботятся о способах решения проблемы, авторы же, предлагающие новые интерпретации, игнорируют историю толкования. Перед исследователем встают, таким образом, две взаимосвязанные задачи: регистрировать, что сделано для понимания текста Аристотеля, и отмечать перипетии общественных настроений, влиявших на филологический поиск.

Глава 1. Катарсис в сиро-арабском мире. В сирийском переводе «Поэтики» IX в. действие трагедии описано следующим образом: «посредством милосердия и страха смягчающая страдание и осуществляющая очищение тех, кто страдает». Как правило, сирийские и арабские переводчики мало задумывались над смыслом исходного текста, подставляя на место греческих сирийские слова и сочетания. Из таких переводов текстологи способны с большой долей вероятности восстанавливать чтения греческой рукописи. В нашем случае очевидно, что перевод сделан со списка, содержавшего вариант paqhmtwn. Засвидетельствованное Риккардианской рукописью и одним поздним списком с Парижского кодекса, это чтение иногда оспаривается. Сириец (Ицхак бен Хунайн) имел преимущество перед первыми западными переводчиками «Поэтики» XV века, работавшими с рукописями другой ветви и вынужденными поэтому считаться с плохо приемлемым maqhmtwn (страх и жалость – «знания» ср.

Pol. 1341a24, о музыке авла: kqarsin m©llon dnatai mqhsin).

При этом текст Сирийца нельзя назвать зеркальным отображением греческого.

Возникла идея «умаления» и была применена к «страданиям», туманное же «очищение» совместилось с «теми, кто страдает». Сирийской и арабской литературе, в том числе переводной, драма неизвестна: tragJd…a в сирийском тексте транскрибирована.

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.