WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 | 2 || 4 |

Теперь уже Ахматова не ограничивается отдельными зарисовками города, содержащими узнаваемые городские реалии (типа Летнего сада, Медного всадника и Исакиевского собора), теперь это Северная столица, которая, с одной стороны, благодаря статусу столицы, становится символом России (ср. ниже: «Оставь Россию навсегда»), а с другой стороны, в ней проступают архетипические черты «города-блудницы» (В.Н.Топоров). Мифологическим прототипом в этом случае является Вавилон. Причем у Ахматовой эти архетипические ассоциации появляются именно потому, что Петербург как столица православного государства потерял свою святость, связанную с аскетическими устоями ортодоксального христианства, пришедшими из Византии (ср.: «... И дух суровый византийства / От русской церкви отлетал»).

Знаменательно, что именно в «Подорожнике» Ахматова начинает мыслить глобальными пространственными категориями: одной из важнейших пространственных оппозиций для нее становится оппозиция Востока и Запада. Автор, разумеется, имеет в виду не географическое противопоставление сторон света, а противостояние России и Европы как двух типов ментальных, культурных пространств.

Впервые эта мысль прямо звучит в стихотворениях, посвященных Юрию Анрепу (уехавшему навсегда в Англию). Так, в стихотворении «Ты - отступник: за остров зеленый...» (1917) в парафрастических сочетаниях «остров зеленый» и «королевская столица» легко угадывается Англия и Лондон. Но это пространство - в отличие от топоса Венеции в одноименном стихотворении (вошедшем в «Четки») как «своего», «одомашненного» пространства (ср.: «Но не тесно в этой тесноте / И не душно в сырости и зное»), – чужое пространство (ср. в другом стихотворении появление образа «столицы иноземной»), лишенное благодати. Не случайно Ахматова резко противопоставляет «остров зеленый» и «родную страну», и предпочтение адресатом чужого топоса оценивает как отступничество, едва ли не предательство.

В оппозиции, с одной стороны, Петербурга / России / Востока, а с другой стороны, - Европы / Запада первый член оппозиции выступает регистре сакрального пространства, что, несомненно, связано с трактовкой России как оплота православия. Отсюда мотив «потери благодати» у тех, кто покинул Россию, отчетливо звучащий в финале стихотворения «Ты отступник: за остров зеленый...».

В то же время Петербург / Россия может в той же оппозиции с Западом выступать как «град обреченный», несущий в себе зерна хаоса как наказания за грехи. А Запад тогда выступает в этой оппозиции как благоустроенное пространство. Подобная трактовка России и Петербурга становится лейтмотивом многих стихотворений «Anno Domini». Но что удивительно: и в первом и во втором случае, то есть в трактовке России (Петербурга) и как сакрального и как греховного пространства, героиня остается в этом пространстве! Мотив выхода из него мыслится как вероотступничество или как предательство отечества.

Особенно явно эта концептуальная позиция воплощена в «Лотовой жене».

Одна из особенностей пространственного решения темы гибнущего города в лирике Ахматовой заключается в том, что апокалипсис понимается как своеобразный прорыв внешних хаотических сил, связываемых автором с природой (понимаемой в тютчевском ключе) в культурное пространство города. Отсюда соположение двух семантически разных тем: дикости и культуры (ср., например, в стихотворении «Петроград 1919» определение:

«столица дикая»). Такое соположение имеет древнейшие мифологические корни, ибо город, - это пространство «отгороженное» и окультуренное. Проникновение же внешних природных сил в город оказывается вестником его разрушения. Таким образом «центр» пространства теряет свою сакральную значимость. Однако парадокс заключается в том, что лирическая героиня Ахматовой присягает полуразрушенной столице на верность.

Комплекс пространственных мотивов, собирающих воедино дом, город, родину и весь мир в его «земной непоправимой боли», обнаруживается в стихотворении «Не с теми я, кто бросил землю...». Земля понимается в этом тексте как определенное «страдающее» пространство, где ахматовская героиня совершенно сознательно остается. Героиня, таким образом, снова оказывается «неподвижной», привязанной к определенному месту, а мотив пути, заданный в ранних стихотворениях Ахматовой, здесь однозначно понимается в отрицательном аксиологическом ключе. Путь, как и в «Лотовой жене», предстает не как библейский исход, а как уход, предательство (ср.: «Темна твоя дорога, странник»). Поэтому пребывание героини в локусе разрушенного пространства обретает жертвенные коннотации.

Таким образом, дорога (понимаемая как пространственный образ-медиатор) толкуется Ахматовой в негативном ключе. Ср. также в первом стихотворении диптиха «Черный сон»: «Мне снится, что меня ведет палач / По голубым предутренним дорогам ».

Сама же топография города несет в себе семантику гибельности и «безысходности». В этом случае возникают мотивы круга (ср. в стихотворении «Петроград, 1919»: «В кругу кровавом день и ночь / Долит жестокая истома») или замкнутого места, связанного с удушьем и мотивом наступления «последних сроков». Образ замкнутого, гиблого городского пространства ярко воплощен в стихотворении «Третий Зачатьевский».

Иная пространственная модель предстает в стихотворениях «Подорожника» и «Anno Domini», рисующих пространство провинции. Так, в стихотворении «Течет река неспешно по долине...» провинциальное пространство обретает способность сохранять сам уклад старой России, который в столице уже подвергнут разрушению. В «Бежецке» эти мотивы усиливаются. Ахматова воссоздавая гармоничный мир провинциального города, словно стремится удержать ускользающий (безвозвратно уходящий в прошлое) уют и покой.

Провинциальное пространство обретает характеристики закрытого внутреннего пространства, выполняющего функцию защиты.

Однако если раньше героиня Ахматовой мечтала о такого рода фактически потерянном доме, символизирующим прежнюю жизнь (ср. стихотворение «Белый дом»), то сейчас эта ситуация развертывается совершенно по-иному. Героиня, присягнувшая на верность Петербургу, отказывается принимать эту гармонию и уют. В этом смысле можно говорить о некоем скрытом метасюжете, связывающим стихотворения, в основе которых лежит спациальная бинарная оппозиция центра и периферии. Этот метасюжет заключается в том, что ахматовская героиня намеренно принимает на себя страдания родного ей города (Петербурга), отказываясь его оставлять.

Потеря героиней собственного внутреннего пространства в корреляции с мотивами гибели города и наступившего исторического апокалипсиса приводит к тому, что в статусе «своего места» начинает выступать небо, которое обретает сакральные коннотации. И вместо пути «по горизонтали» (который для героини оказывается неприемлемым) возникает путь по «вертикали», связанный не с соединением разных земных топосов, а с соединением неба и земли. Так, в стихотворении «Ангел, три года хранивший меня...» появляется мотив снисхождения ангела на землю, связанный с тем, что сама героиня от земли отрекается.

Другой (парадоксальный) вариант обретения утраченной целостности связывается не с путем на небо, а с погружением в бред и болезнь, что позволяет героине перенестись в некое мнимое пространство памяти о прежнем благополучии. Мнимое пространство интересно здесь тем, что в нем отсутствуют какие бы то ни было границы: так, оно оказывается проницаемым, для изгнанников, для мертвых и для живых. В этом смысле мнимое пространство становится своего рода «утопией памяти», которой никогда не суждено сбыться («Заболеть бы как следует в жгучем бреду...»). Подобный тип мнимого пространства встречается также в стихотворении «За озером луна остановилась...», где луна уподобляется желтому окну. Эта метафора оказывается ключевой, и на ее основе начинает развертываться фантасмагорическая пространственная картина. Характерно, что появляющийся образ ирреального «небесного» дома снова наполняется негативной семантикой смерти: в доме появляется мертвец, за счет чего в стихотворении реализуется мифологический топос «нехорошего места».

В третьей главе диссертации «Структура пространства в поэтическом творчестве Ахматовой 1930-х - 60-х годов» анализируется пространство в поздней лирике Ахматовой и в ее поэмах («Путем всея земли» и «Поэма без героя»). Атмосфера распада личного и общего бытия в эпоху террора 1930-х годов и Второй мировой войны, трагические ситуации, знаменующие подрыв важнейших этических ценностей, самих основ жизни, равно как и способ личностного реагирования на них, воплощаются прежде всего в системе лейтмотивов, знаменующих смену пространственных координат.

Теперь авторская миромодель выглядит следующим образом: открытое пространство фактически исчезает, оно, символизируя свободу, остается за границей наличного мира, в качестве доминирующей спациальной модели начинает выступать закрытое пространство, которое воплощается в образах тюрьмы, «закрытого» города, могилы и проч. При этом мотив разрушения границ актуализируется с новой силой: грань между средним и нижним мирами стиррается, и средний мир становится проницамым для чуждых хаотических сил.

В связи с дисгармоничной пространственной моделью, которая является непременным атрибутом настоящего, в позднем творчестве - в качестве своеобразного аксиологического противовеса - возникает пространство воспоминания. Так, в первом стихотворении из цикла «Юность» появляется тема ушедшего времени, воплощающаяся в образах разрушенного пространства. При этом символами безвозвратно ушедшего времени становятся вещи, теряющие свою живую, практическую ценность и оказывающиеся в локусе музея.

Характерно, что разрушение касается не только дома, но и ближайших пространственных зон, что приводит к модели дисгармоничного хаотического пространства. Симптоматично при этом, что разрушение «срединной» ойкумены приводит к тому, что верхнее пространства неба теряет свою сакральную значимость.

В то же время образ разрушенного дома «притягивает» мотив тени как инфернального обитателя пустого нежилого пространства. Характеристикой такого пространства становится его «зазеркаленность». Зеркало становится некой границей между мирами, причем не только пространственными, но и временными, ведь ахматовские зеркала почти всегда сохраняют в себе «лики прошлого».

Симптоматично, что в стихотворениях 1930-х годов актуализируются именно «пограничные» приметы, разделяющие внешнее и внутреннее пространство.

Символический смысл обретают такие сопутствующие образы, как «порог» и «дверь» (а также «звонок», «стук в дверь» и пр.). В ранней лирике они играли роль пространственных образов-медиаторов, которые подчас выполняли сюжетную функцию. Сейчас они выступают в иной функции – они символизируют границу между внутренним и внешним миром. Причем внешний мир грозит опасностью, хаосом и гибелью. И поэтому эти пограничные образы становятся неким заслоном, препятствием для проникновения внутрь внешнего «страшного мира». Так, в стихотворении «И вот наперекор тому…», подобным пространственным «заслоном» становится дверь, обретающая «защитные» свойства, она становится неким тотемом, который можно заклясть. Поэтому «навсегда опустошенный дом» может балансировать на грани сна и реальности и быть вместилищем смерти или преступления (ср. в стихотворении «Привольем пахнет дикий мед...»).

Закрытое пространство в творчестве Ахматовой 1930-х годов тяготеет к экспансии:

если город всегда был пространством открытым (пусть и деструктивным, энтропийным) в стихах 1920-х годов, то сейчас он становится пространством замкнутым и неподвижным. По своей аксиологической характеристике - это, безусловно, пространство постапокалипсическое (Л.Г.Кихней), когда апокалипсис уже свершился, а чаемого возрождения не произошло.

Ярче всего такой тип городского пространства отражен в поэме-цикле «Реквием», а также в цикле «Из стихотворений 30-х годов». В «Реквиеме» деформирована сама пространственная миромодель (картина которой открывает поэму), благодаря чему нарушаются законы природы. Эта пространственная миромодель, безусловно, спроецирована на библейские источники. Ср.: «Горы сдвинутся и холмы поколеблются…» (Ис. 54, 10); «И небо скрылось, свившись как свиток; и всякая гора и остров двинулись с мест своих…» (Откр. 6, 14).

Однако в «Реквиеме» Ахматова, обозначив апокалипсические координаты Большого Террора, сразу же резко сужает пространство жизни: открытое пространство трансформируется в закрытое: «нору», «щель», «подвал», «тюрьму». При этом Ахматова дает это наличное, «здешнее» пространство в резком противопоставлении с пространством, существующим где-то там, за пределами этого тюремного локуса. Знаменательно, что оно не определено точно, четкие границы отсутствуют потому, что вся страна превратилась в тюрьму.

Подобный тип закрытого пространства наблюдаем в стихотворении «Немного географии», вошедшем в цикл «Из стихов 1930-х годов». Здесь трансформация городского пространства еще более разительна: она заключается в абсолютной смысловой инверсии центра и периферии. Петербург видится героине «не столицею европейской / С первым призом за красоту», а лагерным пространством, архипелагом ГУЛАГом. При этом она топонимически точно отсылает читателя к местам пересылок, политических лагерей и тюрем. Та же периферийная образность звучит и в «Реквиеме», где центром города становится тюрьма («Кресты»), лобное место (Голгофа), а сам же город как культурное обжитое пространство становится незначительным дополнением к своим тюрьмам: «И ненужным привеском болтался / Возле тюрем своих Ленинград».

В лирике Ахматова 1930 – 40-х годов сохраняется и вертикальная модель движения, однако его направление меняется в связи с изменением самой модели мира. В частности, из поля зрения Ахматовой практически исчезает верхний ярус бытия – небо. Теперь в тех стихотворениях, где появляется мотив пути, - этот путь ведет не вверх, а вниз, в подземелье, в подвалы и проч.

При этом путь вниз может осмысляться в разных культурно-философских координатах, за счет чего в каждом из стихотворений «нижний мир» наделяется своими, особенными функциями. Так, в творчестве Ахматовой 1930-х годов нижний ярус пространства, как и в раннем творчестве ассоциируется с адом. Однако его мифопоэтическая интерпретация существенно меняется. Во-первых, мотив православно-христианского ада (достаточно условного и редкого в ранней лирике) вытесняется мотивом античного Аида, атрибутивно представленного в стихах такими образами, как «залетейская тень», «Лета-Нева, «загробный луг».

Pages:     | 1 | 2 || 4 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.