WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 22 |

Пережив достаточно сложный и противоречивый период своего становления как духовной и политической силы, Римская курия к ХIII столетию обрела порфиру практически неограниченной власти, чему в немалой степени способствовали особенности идейного мира средневековья, «буквально пропитанного религиозными представлениями»4, а также персональные усилия Григория VII, этого великого теоретика и практика ультрамонтанской идеи. Его тезис: «не настолько золото ценнее свинца, насколько власть священническая выше царской»5, в полной мере отражает расширившиеся притязания папства. «Григорий VII с какой-то яростью возвышает священство и уничтожает королевскую власть, третируя ее словно установление поистине дьявольское»6, более того, в своем «Диктате папы» Григорий VII утверждает, что «самый малый представитель церкви выше любого государя»7.

Подобные рассуждения как бы материализовывали Божью благодать в образе папы – главной фигуры в католической церкви. Итак, духовный протекторат Римской курии для Европы ХIII столетия приобретал характер данности, освященной и временем, и доминантной ролью католицизма как такового.

Однако у столь значимого положения религии в жизни средневековой Европы была и оборотная сторона, ибо при подобном теопатическом состоянии общества все формы протеста по необходимости облачались в религиозные одежды.

Именно поэтому ереси разного толка являлись верными спутниками общественно-политической жизни, причем в их русло уходили не только социальные аутсайдеры, но и вполне благополучные и даже привилегированные сословия. Связано это было как с недовольством объективными жизненными реалиями (недовольством, между тем, не имеющим возможности выразиться в локально политической форме), так и с многочисленными духовными исканиями, столь характерными для теологической ауры средневековья. Рациональное и сакральное органично сливались в массовом сознании, определяя живую связь между миром небесным и миром земным, так осязаемо представленную в Лестнице Иакова8.

Подобное восприятие действительности являлось своеобразной парадигмой средневековья, в создании которой активно участвовали и церковь, и светская власть, сами, между тем, всецело находящиеся под ее влиянием. Неудивительно поэтому, что единственной «запатентованной» формой протеста долгое время оставались еретические движения, с разной степенью последовательности обращающиеся как к собственно религиозным истинам, так и к рассматриваемым сквозь их призму общественно-политическим событиям. В результате, несмотря на то, что папство ревниво оберегало собственную монополию на сферу сакрального, «ересь, точно неотступная тень, следовала за церковью на всем протяжении ее истории»9.

ХIII век до предела усилил опасность для Церкви, исходящую со стороны религиозного инакомыслия; по сути, никогда прежде Римская курия не сталкивалась со столь очевидной духовной угрозой своему могуществу. Эпицентром ереси, известной под названием "альбигойство", являлся юг Франции, хотя первые ростки этого учения проявили себя еще в Италии и в ХIII в. имели здесь, в непосредственной близости от папского престола, достаточное распространение10. Как пишет по этому поводу Н.А. Осокин, понятие «альбигойство» не обозначало последователей какого-либо целостного учения – «в то время это был термин, обозначающий всех, несогласных с ортодоксией»10. Между тем, альбигойство имело и свои вполне конкретные приметы, в сущности которых мы постараемся разобраться, а также проследим ответную реакцию папской власти на это вольнодумство, настолько опасное, что, выступая против него, Церковь «фактически боролась за собственное существование»11.

Главной идейной основой альбигойства является учение катаров, учение во многом необычное для Средневековой Европы, поскольку собственно христианских основ в нем крайне мало. Катаризм представляет собой традицию гностицизма и восточных философских систем, первоначально не сопряженных с христианством. Л. Карсавин говорит о манихействе, лежащем в основе катаризма, как об антиподе христианства, называя катаров, воспринявших дуалистические идеи Мани, не христианами10. Между тем, катаризм развивался на христианской почве средневековой Европы, что обусловило амальгамирование восточных философских систем с христианской доктриной. Альбигойство, таким образом, представляет собой интересный сплав гностицизма, буддизма, восточной философии и христианства, где положения Священного Писания органично уживаются с идеями реинкарнации и вечной борьбы Добра и Зла. По сути, дуализм доброго и злого начал не был чужд и ортодоксальному католичеству, т.к. вера в дьявола всегда занимала существенное место в христианской теологии. Католицизм проповедовал веру в дьявола как в реальное, предельно активное существо, источник всего зла в мире; церковь «не могла обойтись без сатаны, как и без самого бога, была кровно заинтересована в существовании нечистой силы»10. «Фактически христианство является "двубожеской системой", т.к. дьявол так же мыслится богом»14. Однако альбигойство вносит новые, не свойственные католичеству, акценты в восприятие этих двух начал, формируя, таким образом, философию предельного дуализма. Возникает вопрос, почему подобное учение, столь специфически переработавшее самые основы христианства, в ХIII столетии сумело завоевать устойчивую популярность в целом ряде французских областей, по сути вытеснив из них ортодоксальное католичество В чем состояла привлекательность альбигойства для средневекового человека Для ответа на эти вопросы необходимо вкратце остановиться на сущности альбигойского учения, выяснив, что особенного – по сравнению с католицизмом ХIII века – оно предлагало своим адептам, а также с помощью каких средств оказалось возможным его распространение.

Поставив во главу своего учения идею о вечной борьбе Добра и Зла, альбигойцы с ее помощью существенно переработали католическую догматику, объявив, что видимый материальный мир является порождением Сатаны, в то время как христианский Бог создал лишь мир духовный. Подобный тезис вносил аллегорическое понимание в сказания Библии, с помощью которого получалось, что «Бог сотворил не небо, а небесные души, не землю, а души земных людей, не море, а чистую воду спасения и веры»11. Что же касается Бога Ветхого Завета, Бога – демиурга, то он объявлялся верховным владыкой зла. «Творцом мира был Бог, демон же был демиургом – "ремесленником" – он лишь обрабатывал наличный материал, не создавая ничего собственно нового»11. Этому же демону альбигойцы приписывали и создание материальной оболочки человека. Подобное понимание космогонии и космологии (злое начало – солнце, луна – его жена, звезды – низшие демоны) приводило еретиков к отрицанию Ветхого Завета, как книги, повествующей о «подвигах Сатаны». «Иегова Ветхого Завета – это Сатана, а пророки и патриархи – его темные слуги»15. Столь же специфически альбигойцы трактовали и ряд положений Нового Завета, считая, к примеру, Иоанна Крестителя послом сатаны (т.к. он крестился водой, а не духом), Деву Марию – метафорой альбигойской церкви, а чудеса, которые творил Христос, понимая исключительно духовно. Альбигойцы – прежде всего высокие идеалисты; поклоняясь бессмертному духу, они презирали смертное тело. Согласно их учению, главной задачей человека является скорейшее освобождение от бренной оболочки и восхождение его бессмертной души в божественные сферы. Между тем, подобное восхождение далеко не всегда оказывалось возможным, поскольку душа, отягощенная материальным наследием, вновь и вновь должна была возрождаться на земле, пока, достигнув вышей степени аскетизма и очищения, она, наконец, не сольется с Абсолютом.

Альбигойцы, таким образом, считали, что ношение тела, пребывание на земле и есть тот ад, которым пугает Писание. Для особо злостных «материалистов» альбигойцы предусматривали и возможность реинкарнации в оболочку животного – отсюда берут начало их вегетарианские установки.

Церковь альбигойцев представляла импозантную в своей простоте структуру и состояла из так называемых перфектов (совершенных) и «верующих» - credentes. Перфекты отличались от «верующих» принятием consolamentum – «утешения», после которого их душа освобождалась от дальнейшего скитания по земным оболочкам. Перфекты характеризовались строгой аскезой и абсолютным забвением материальных ценностей. Из их среды формировалась иерархия секты, представленная епископом, «старшим сыном», «младшим сыном» и дьяконом.

После смерти епископа, «старший сын» становился его преемником. Что же касается «верующих», то они, строго говоря, не принадлежали к секте и были такими же грешниками, как католики. «Та резкая пропасть, которую учение катаров проводило между состояниями перфекта и не получившего «утешения», уничтожала всякие различия греховности или святости в среде последних»10.Таким образом, переход в состояние совершенства был не медленным восхождением, а мгновенным переворотом и лишь он мог обеспечить человеку духовное спасение. В подобных воззрениях ощутимо влияние мистических элементов, хотя мистика в полной мере и не была свойственна альбигойцам. Между тем, именно мистика, будучи непременной частью официального католичества и религиозного мышления средневековья как такового, располагала к обособлению от церкви. Всю свою надежду мистик возлагал на Бога и, следовательно, у него отсутствовала необходимость в посредничестве церкви и ее культов16. Последний момент четко улавливается в догматических установках альбигойцев, видящих спасение не в официальной церкви и ее культах, а в рамках единственного обряда – consolamentum.

Итак, духовное спасение альбигойская церковь (церковь в данном случае понятие весьма условное) видела лишь в собственных недрах, полностью игнорируя аналогичные притязания церкви католической; при этом альбигойцы были убеждены, что они и только они являются истинными христианами. Адепты ереси полагали, что «никакие молитвы земной Церкви не могут оказать помощи. Души, сотворенные Демоном (тираны, изменники и т.д.) не могут быть спасены ею, а для прочих она бесполезна, т.к. и без нее они будут участниками небесной жизни»11. Подкрепляя свои притязания на духовную власть, еретики указывали на падение нравов и презрение заветов Христа в рамках официальной церкви; следует отметить, что подобная критика находила себе самую широкую поддержку. Более того, связь успехов ереси с моральным состоянием клира осознавалась и самой Римской курией.

Потеряв образ евангельской простоты и чистоты, католическая церковь в лице альбигойцев по сути столкнулась со своим двойником – идеалом, в котором наилучшим образом отразились глубинные чаяния западного христианства. «В строгих, неулыбающихся перфектах воплотилась мечта эпохи, и, казалось, они донесли неприкосновенным идеал первых веков христианства до людей ХII-ХIII вв.»10. Для масс в эпоху Средневековья в первую очередь был важен и дорог моральный идеал, с точки зрения которого оценивались и магическая сторона религии, и клир. Утратив одежды высокой нравственности, католическая церковь автоматически лишалась части своей сакральной составляющей, ее духовный авторитет оказывался под угрозой. Альбигойцы, напротив, проявляли чудеса аскезы (идеал которой, с самого начала присущий христианству, активизируется к ХII-ХIII вв.). Отсюда столь ревнивое отношение католической церкви к религиозным подвигам еретиков, выливавшееся в навязчивое стремление обвинить их во всех смертных грехах, включая поклонение дьяволу. Положение католичества усугубляло и то, что значительная часть «верующих», и тем более перфектов, были людьми высоко образованными, «получившими образование на скамьях Парижского и Болонского университетов»11, прекрасно знающими Писание, что давало им бесспорное преимущество в богословских диспутах с католиками-ортодоксами.

Представляя моральный упрек католицизму, альбигойцы зачастую встречали восхищение образом своей жизни со стороны собственных гонителей. Сам «отец инквизиции», св.

Доминик, предлагал заимствовать у катаров чистоту жизни и презрение к плоти. Аналогичные мысли в косвенной форме содержатся и у Франциска Ассизского17. Теплым отношением к еретикам отличались порой целые духовные ордена. Так, лояльность к катарам проявляли тамплиеры – орден, которому в первую очередь «была свойственна духовная автономия»18. Во время Альбигойского похода рыцари ордена демонстративно сохраняли нейтралитет, оставаясь в роли простых свидетелей19.

Такое поведение храмовников, между тем, имеет неоднозначное истолкование. С одной стороны, «духовно-рыцарские ордены, и в первую очередь тамплиеры… впитали в себя некоторые философские течения Востока»20, что по необходимости сказывалось на их отношении к еретикам, с другой, экономическая деятельность ордена, сосредоточенная в Южной Франции, так же не располагала рыцарей к проявлению излишнего антиеретического рвения. Ряд катаров во время погрома со стороны северофранцузских рыцарей, предпринятого по призыву папы, нашел убежище в тамплиерских пресепториях на Юге Франции и папство посмотрело на это «сквозь пальцы».

Дело было здесь не только в могуществе тамплиеров, но и в том, что церковь, таким образом, стремилась к более бескровному переделу собственности в пользу своих «верных сынов»20.

Духовный аспект пассивности тамплиеров доказывает «существование в христианском сознании ХII-ХIII вв.

необходимых психологических предпосылок дуализма»10, а также позитивного отношения к практике аскезы как к наилучшей форме религиозного служения. К примеру, те же тамплиеры зачастую и после смерти исповедовали идею аскезы:

так, тела на кладбищах тамплиеров во многих случаях зарывались без гробов и были уложены лицом вниз прямо на землю21, что, по-видимому, свидетельствует о последнем акте смирения со стороны умершего.

Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 22 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.