WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 17 | 18 || 20 | 21 |   ...   | 23 |

С этой точки зрения можно взглянуть на трагедию "преступления и наказания" Родиона Раскольникова, в котором, непосредственно, и произошел "раскол" между совестью и ответственностью.

Уже было сказано, что они аналогичны по своему содержанию и структуре, то есть ответственность "копирует" совесть в материи поступка.

Если бы совестной акт и ответственное действие не пребывали на двух уровнях - бытовом и бытийном -, такое "копирование" происходило бы чуть ли не инстинктивно-механически. Однако бытийный уровень совести, глубокая рефлексия смысла жизни могут быть ложно восприняты как инициативное побуждение к поступку бытового плана, лишь внешне превосходящего этот план. Преступление может казаться выходом за пределы бытовой морали, оставаясь, в сущности, выходом за рамки правовой дозволенности. Психологическая степень решимости преодолеть правовые границы (количественный аспект) может быть спутана с качественной стороной поступка, становящегося бытийным. А к такому поступку и рвался Раскольников: "Одного существования всегда было мало ему, - сказано у Достоевского, - он всегда хотел большего".Слышит ли Раскольников голос абсолютной вести, которую он называет "принципом" и который он "в себе убил" Да, но как рефлексирующий человек, он считает его "принципом", остающимся после взаимоуничтожения аргументов и контраргументов бытовой морали:"...с одной стороны, глупая, бессмысленная, ничтожная...старушонка,...с другой стороны, пропадающие даром свежие, молодые силы, возможность тысячи добрых дел и начинаний". Таковы аргументы "за убийство" При этом, "славная она... у ней всегда можно денег достать (то есть польза от нее уже есть сейчас), да и деньги назначены старухой в монастырь, пойдут, вероятно, и на благотворительные цели. Это контраргументы, которые осознает Раскольников.

В данной "антиномии" бытовой морали просвечивает абсолютное содержание "принципа": нет оснований избирать путь убийства, не нам решать вопрос о смысле жизни старухи. Чем же оправдывается путь преступления Раскольников, уже приняв решение, находит ему поддержку в "предопределении": "Не рассудок, так бес - подумал он, странно усмехаясь. Этот случай (отсутствие людей - свидетелей и находка топора - орудия убийства) ободрил его чрезвычайно".Здесь надо сказать о том, что различение "обыкновенных" и "необыкновенных" людей у Раскольникова базируется на том, что первые неспособны сами принять фундаментальное решение о себе, живут по обстоятельствам. Перекладывание ответственности на судьбу ничем, в принципе, не отличается от следования требованиям обстоятельств:

решение Раскольникова в целом оказывается не самостоятельным, не бытийным. Так рационализация абсолютной вести ("принцип") и отказ от ответственности приводит к поступку бытового уровня, негативно мощного по меркам права и бытовой морали, но абсолютно безответственного с точки зрения морали бытийной, с которой Раскольников убивает не принцип, а самого себя.

Иногда дается следующая трактовка преступления Раскольникова:

он-де предпринял попытку разрушить саму мораль, отвергнув наличие ее Достоевский Ф.М. Преступление и наказание. М.:Худ.лит-ра,1970. С. Там же С. абсолютного содержания. На самом деле, он выступает против "убогости" бытовой морали, отражающей земную логику жизни. Как и другой герой Достоевского (Иван Карамазов), он мог бы сказать: " В Бога верю, но мира его не принимаю": таково краткое выражение внутреннего метафизического раскола между совестью и ответственностью, которое, на наш взгляд, лежит в основе философско-художественных размышлений Достоевского.

В том случае, когда человек самоопределяется целиком, из антиномичности требований бытовой морали нет выхода, помимо обращения к ее трансцендентным планам. Восприятие абсолютной вести требует адекватного, бытийного же ответа. Таким образом, корень трагедии Раскольникова лежит в пропасти между его, пусть превращенным, восприятием абсолютной вести и негативно вершинным, но бытовым, по сути, действием. Диапазон между ними столь огромен, что Раскольникова и в остроге не мучает совесть, так как она бытийно эксплицируется равномощной ответственностью, которую не признает герой романа:

"Конечно, нарушена буква закона и пролита кровь, ну и возьмите за букву закона мою голову...и довольно".1 Он понимает, что столкнулся с Абсолютом, но рефлексирует свое положение по-прежнему бытовым образом... "Голова" не равна предназначению жизни...

Трагедийность фигуры Раскольникова делает ее современным аналогом Эдипа, так же убившего самого себя в лице другого человека.

Различие обусловлено христианской эпохой, когда предельно явно был выражен бытийный запрет не только на отцеубийство, но и на убийство вообще.

Заповедь "не убий" Раскольников признает, но ответственности перед людьми не чувствует: "Не будь ребенком, Соня... В чем я виноват перед ними... Они сами миллионами людей изводят, да еще за добродетель почитают".2 Совесть бытовую он отвергает, соглашаясь с бытийной, однако понимает, что поступок, им совершенный, на уровень бытийного "не тянет", значит не дает ответить по-настоящему. "Кровь по совести" оказывается ложным кентавром: необходимо либо перестать рассуждать о совести, как это делают "сверхчеловеки", либо не замахиваться на преступление. Раскольникову мал бытовой масштаб преступления, а бытийный не может быть оправдан. Слияние бытового и бытийного оказывается невозможным в поступке (убийстве), исключающем бытийноабсолютное "не убий". Так рождается трагедия человека, поставившего перед собой практически задачу, которая по плечу, разве что, дьяволу и иже с ним: "Но те люди вынесли свои шаги, и потому они правы, а я не вынес, и, стало быть, я не имел права разрешить себе этот Там же С. Там же С.шаг".1Раскольников "не вынес", так как сознавал в себе абсолютную весть, признавал существование "принципа" и бросил ему открытый вызов в виде абсолютно неадекватного ответа на весть. Так обозначился в его душе метафизический раскол; он, этот раскол, а не отделенность от людей, стал причиной того, что люди отвернулись от него, "не любили" (Целостность натуры, на каком бы уровне она ни установилась, снимает трагедийность, принимается людьми как данное, как натура, судить о которой может только Бог. Внутренняя расколотость как основание бытийной "неожиданности", непредсказуемости - вот что отрицается в человеке, упорствующем в желании быть "всем сразу". Поиск единого корня расщепленности человека как его метафизической сущности или постулирование целостной уникальности человека в экзистенциалистском понимании - два основных пути осмысления сути человека.

Принципиально неосмысляемое существо воспринимается как враждебное, чуждое. Противоречивость натуры "допускается" только в бытовом плане:

"надо подождать, или применить общественные формы воздействия...").

В самом конце романа мы видим, что если "не любовь" к Раскольникову была вызвана внутренней расколотостью между его бытовым и бытийным мироотношением, то любовь самого убийцы (здесь все переворачивается), становится основой преодоления этого метафизического разрыва, пока только основой, так как спасенный "не знал того, что новая жизнь не даром же ему достается, что ее надо еще дорого купить, заплатить за нее великим, будущим подвигом...".Итак, снижено бытовой, минимально достаточный уровень соответствия совести и ответственности порождает добропорядочность, высший уровень их бытового соответствия обозначает натуру добродетельную. Завершение бытийного совестного акта подлинно ответственным поступком рождает подвиг праведности. Нигде здесь нет почвы для трагедии. Она возникает на стыке быта и бытия человека, как негативно этическое и содержательно эстетическое. Этим эстетическим содержанием он "любуется", ибо грандиозность задачи, поставленной перед ним не как индивидом, а как человеком вообще, льстит его представлению о собственной мощи. Он отождествляет себя с "гигантами", так возникает мечта Ницше, Раскольникова и других о "сверхчеловеке", о "культуре решимости". Ответственность начинает заслонять совесть, эстетика - этику; жизненная мощь человека, создающего себе исполинские трудности и героически (трагически) преодолевающего их, становится самоценной. В тень уходит бытийная цель, задаваемая совестью и конституирующая ответственность. Напротив, принципиальное единство, метафизический паритет совести и ответственности обеспечивается не Там же С. Там же С. любованием чужими подвигами и не решимостью совершить поступок, убивающий сущность самого человека... Высшей целью жизни является цель, ответственно назначенная самим человеком, слышащим абсолютную весть о своем предназначении. Степень совпадения предназначенности (метафизический план) и назначенности цели (экзистенциалистский план) обозначает глубину осмысления жизни посредством совести и ответственного жизнетворчества. Критерием бытийной истины (правды), поэтому, может быть названа не абстрактная практика, а ее последнее совестное основание, или "чистая совесть".

Многие мыслители усматривали в понятии спокойной, "чистой совести" противоречие определения, или "изобретение дьявола" (А.Швейцер). Подлинно моральная личность, в этом смысле, принимает на себя ответственность за неустроенность мира, за страдания человечества, то есть ее совесть никогда не может быть спокойной: если совесть "чиста", значит ее нет, и ответ на нее невозможен. На чем базируется данная трактовка По Швейцеру, "этика - область деятельности человека, направленная на внутреннее совершенствование его личности".1 Отсюда мыслится, что человек и его личность не совпадают (как эссенция и экзистенция человеческого бытия). Задачей становится совмещение сущности и существования, и путь к их единству называется совершенствованием.

Механизм обозначен точно и приводит к мысли, что совесть никогда не может быть "чистой", так как полного отождествления сущности и существования как будто достичь невозможно. Человек чувствует этот метафизический разлад как онтологическое основание "больной совести" или ее частных угрызений, самоуспокоенность же рефлексируется как тревожный признак согласия с таким положением. Если внутренний разлад вовсе не рефлексируется, возникает чувство не "чистой", а "спящей" совести.

А.Швейцер имел в виду, как нам кажется, именно эту спящую совесть, ее бытовой план псевдосуществования на уровне вполне добропорядочного поведения, когда человек "ни в чем себя не может упрекнуть".

На уровне добродетельного морального существования совесть "просыпается", болит и угрызается. Здесь феномен "чистой совести" действительно невозможен по определению, и может возникать только по дьявольскому наущению не замечать внутреннего душевного раскола, разделенности совести и ответственности.

На уровне моральной праведности человек конкретно, своей собственной жизнью, связывает эссенциальное и экзистенциальное измерения своего бытия (его жизнь становится житием, и необязательно в Швейцер А. Благоговение перед жизнью, С.строго религиозном смысле). Обретая внутреннюю целостность, человек воспринимает совесть (совместную весть) как весть, обращенную именно к нему. Проблема соотношения морально относительного и абсолютного для него исчезает, моральное достоинство не "охраняется" и не подтверждается каждым поступком. Бытийно воспринятая и практически осуществляемая индивидуальная весть переходит в столь же индивидуальную ответственность за все и всех. Так морально-метафизическая индивидуация перетекает в экзистенциальное единение, конституированное сознанием не всеобщей (типа круговой поруки), а только твоей ответственности.

Индивидуально воспринятая весть - нечто действительное, в отличии от несущей в себе потенциальность совести; в этом качестве она может быть названа "чистой" - действительно воспринятой и реализуемой индивидом в жизни непос-редственно, как если бы других людей и не существовало.

Это "как если бы" не означает, что морально праведное ("по правде" живущее) существо безучастно к людям, напротив, участие в другом становится наиболее адекватным, трезво-реалистичным, свободным от морализирования и от нравственного попустительства, от унижающей другого жалости и от ригористической требовательности. (Хорошо и просто об этом сказано у Швейцера: "Я должен прощать тихо и незаметно.

Я вообще не прощаю, я вообще не довожу дело до этого").В этом плане индивидуальная весть - не то, что предназначено всем сразу, так как она становится "своей" только в индивидуальном ответе на нее. Отвечающий не предлагает общие рецепты правильного переустроения мира для всех, а реально устраивает его в границах собственной жизни. Эти границы - бытийный аналог границ человеческого познания, что почувствовал Н.Бердяев, когда написал: "Этика должна раскрывать чистую совесть, незамутненную социальной обыденностью, она должна быть критикой чистой совести".Критическая процедура, как основа теории познания, по Канту, представляет собой пограничную стражу, запрещающую переход через границу познаваемого. При этом "нас побуждает необходимо выходить за границы опыта и всех явлений идея безусловного, которого разум необходимо и по справедливости ищет в вещах в себе в дополнение ко всему обусловленному, требуя, таким образом, законченного ряда условий".3 Подобно мышлению, чистая совесть имеет награду в самой себе, свидетельствуя о возможной и действительной приобщенности к абсолютному, к добру как таковому. В этом отношении совесть - конкретно-практическая реализация нравственного смысла жизни, который в этом акте и обнаруживается, и всякий раз творится.

Там же С. Бердяев Н.А. О назначении человека. С.32.

Кант И. Критика чистого разума.-СПб «Тайм-аут» 1993. С.22.

"Проповедовать мораль легко, - писал Шопенгауэр, - обосновать ее трудно". Бытовая дистинкция "сущее - должное" и порождает желание проповедовать и обосновывать. Индивидуально воспринятая и инициирующая такую же ответственность абсолютная весть становится нравственно-онтологической основой "чистой совести".

На бытовом уровне морального существования безусловность "чистой совести" царит в виде запрета, а на бытийном - как пример нравственно целостной жизни конкретного человека. А. Швейцер, являя собой подобную целостность, пытался ее отрефлексировать, призвал "найти великий основной аккорд, в котором все диссонансы многообразных и противоречивых проявлений этического слились бы в гармонию".1 Для него "аккордом" стало благоговейное отношение к жизни вообще, хотя "элементарно-правдивое мышление", возродить которое он считал нужным, требует обратиться скорее к конкретной человеческой жизни.

Pages:     | 1 |   ...   | 17 | 18 || 20 | 21 |   ...   | 23 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.