WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 || 3 |

И, наконец, в-третьих, украшения из хвои было предписано устанавливать не в помещении, а снаружи: на воротах, крышах трактиров, улицах и дорогах. Тем самым елка превращалась в деталь новогоднего городского пейзажа, а не рождественского интерьера, чем она стала впоследствии. Для Петра в водимом им обычае важной была как эстетическая сторона – дома и улицы было велено украсить хвоей, так и символическая – декорации из "вечной" хвои следовало создавать в ознаменование Нового года.

Петровский указ является едва ли не единственным документом по истории елки в России XVIII века.

После смерти Петра его рекомендации были забыты. Однако они имели довольно забавные последствия, добавив к символике ели новые оттенки. Его предписания сохранились в новогоднем убранстве питейных заведений, крыши которых перед новым годом продолжали украшать елками. По этим елкам, привязанным к колу, установленному на крыше или воткнутому у ворот, опознавались кабаки. Деревья оставались стоящими там до следующего года, накануне которого старые елки заменялись новыми. Этот обычай поддерживался в течение XVIII и XIX веков. Пушкин в “Истории села Горюхина” упоминает древнее общественное здание, то есть кабак, украшенное елкою и изображением двуглавого орла. В стихотворении Михайлова 48-го года говориться:

У двери скрыпучей красуется елка.

За дверью той речи не знают умолка.

Кто елки зеленой своротит детина, Как выпита чарка – пропала кручина.

В результате, кабаки получили в народе ходовое название елок или же Ивана Елкина: “Пойдем-ка к Елкину – для праздника выпьем!”. А в виду склонности замены алкогольной лексики эвфемизмами, практически весь комплекс алкогольных понятий постепенно приобрел елочный дуплет. “Елку поднять” – пьянствовать, “идти под елку” или “елка упала – пойдем поднимать” – идти в кабак, “быть под елкой” – находится в кабаке, “Елкин” – состояние алкогольного опьянения, и тому подобное. Эта прикрепленность елки к теме пьянства вполне органично вписалась в прежнюю семантику ели, связывающую ее с нижним миром. На протяжении всего XVIII века нигде, кроме питейных заведений, ель в качестве элемента новогоднего или святочного декора больше не фигурирует.

Помимо внешнего убранства питейных заведений, в XVIII веке и на протяжении всего следующего столетия елки использовались еще на катальных горках (на гравюрах и лубочных картинках XVIII и XIX веков, изображающих катания с гор на праздниках, святках и масленице, можно увидеть изображения небольших елочек, воткнутых в снег по краям горок).

Устанавливались елочки и на площадях, традиционных праздничных балаганах и на зимних перевозах через реки.

Все эти перечисленные примеры к обычаю рождественского дерева не имеют никакого отношения. Однако сам факт украшения города вечнозеленой хвоей свидетельствует о том, как постепенно готовилась почва для превращения елки в символ Рождества.

С елкой как с ритуальным атрибутом рождественской обрядности мы встречаемся в России в начале XIX столетия. На этот раз встреча с ней состоится уже не в Москве, а в Северной столице. Приток немцев в Петербург, где их было много с самого его основания, продолжался и в начале XIX века.

Выходцы из Германии привозили с собой усвоенные на родине привычки, обычаи, обряды и ритуалы, которые они тщательно сохраняли и всячески поддерживали на новом месте жительства. Поэтому неудивительно, что на территории России первые рождественские елки зафиксированы именно в домах петербургских немцев.

Судя по многочисленным описаниям святочных празднеств в журналах 1820 – 1830 годах, в эту пору рождественское дерево в русских домах еще не было в употреблении. Первое упоминание о елке появилось в газете “Северная пчела” накануне 1840 года: сообщалось о продающихся прелестно убранных и изукрашенных фонариками, гирляндами, венками елках. Год спустя в той же газете появляется объяснение входящего в моду обычая: “Мы переняли у добрых немцев детский праздник в канун праздника Рождества Христова.

Деревце, освещенное фонариками или свечками, увешанное конфектами, плодами, игрушками, книгами составляет отраду детей”.

С начала 1840-х годов пришедшая из Германии елка начинает охотно усваиваться русскими состоятельными семьями столицы. Остальное население до поры до времени оставалось к ней вполне равнодушно. Однако мало-помалу она стала завоевывать и другие социальные слои Петербурга. И вдруг в середине 1840-х годов произошел взрыв: немецкое обыкновение начинает стремительно распространяться. Петербург был буквально охвачен елочным ажиотажем. О елке заговорили в печати, началась продажа елок перед Рождеством, ее стали устраивать во многих домах Северной столицы. “В Петербурге все помешаны на елках”, – иронизировал по этому поводу Иван Панаев, – “начиная от бедной комнаты чиновника до великолепного салона:

везде в Петербурге горят, блестят, святятся и мерцают елки в рождественские вечера. Без елки теперь существовать нельзя – что и за праздник, коли не было елки”.

Этот внезапный взрыв интереса к елке и страстного увлечения ей вызывает удивление. Что же произошло на протяжении 1840-х годов Думается, что столь стремительный рост популярности немецкого обычая объясняется несколькими причинами. Прежде всего, в основе лежало стремление подражать Западу. Начиная с 1820-х годов, на протяжении двух десятилетий русские увлекались модой на немецкие обычаи, язык, философию, литературу. Отсюда и увлечение немецким нововведением – рождественским деревом, которое подкреплялось модой на немецкую литературу и, прежде всего на Гофмана, елочные тексты которого (“Щелкунчик” и “Повелитель блох”) были хорошо известны русскому читателю 1840-х годов. Эти произведения печатались к Рождеству отдельными изданиями, предоставляя специальное праздничное чтение, и тем самым способствовали распространению обычая рождественской елки. Иллюстрации к ним помогали закреплению зрительного образа. Все это ускоряло практическое усвоение елки.

Существенную роль в распространении и популяризации елки в России сыграла коммерция. С конца 1830-х годов известные кондитерские Петербурга, воспользовавшись новым увлечением своих покупателей, организовали продажу уже, так сказать, готовых к употреблению, с висящими на них фонариками, игрушками и произведениями кондитерской архитектуры елок. С начала XIX века самыми известными в Петербурге специалистами в кондитерском деле стали выходцы из Швейцарии, относящиеся к маленькой альпийской народности Рейтроманц. Постепенно они завладели кондитерским делом столицы и, видя возрастающую моду на елки, воспользовались ею для улучшения своего бизнеса. Они освоили изготовление уже готовых к использованию елок. Стоили такие елки очень дорого и поэтому покупать их для своих деток могли только очень богатые добрые маменьки, на которых в первую очередь рассчитывала реклама.

На первых порах немецкое нововведение было доступно лишь состоятельным семьям, в которых организация рождественского праздника с елкой с каждым годом становится все более и более привычным делом. О продаже елок на петербургских рынках в это время еще ничего не слышно.

Торговля ими началась несколько позже – с конца 1840-х годов. Продавались елки у Гостиного двора. Это, конечно же, значительно удешевило цену на деревья, хотя городские бедняки далеко не всегда могли позволить себе удовольствие устроить елку. Ведь помимо самого деревца требовались еще и елочные украшения, и свечи, и подарки для детей. Если бедняки не могли позволить себе приобрести даже самую маленькую елочку, то среди богатой столичной знати уже с конца 40-х годов начали устраиваться настоящие соревнования: у кого елка больше, гуще, наряднее, богаче изукрашена. “Дети одного моего приятеля”, – писал Иван Панаев, – “разревелись от того, что их елка была беднее, нежели у их двоюродных сестриц и братьев”. К середине XIX века немецкий обычай вошел в жизнь Российской столицы.

Само дерево, использовавшееся в качестве непременной и главной принадлежности детского семейного праздника Рождества, первоначально известного лишь под немецким названием Tannenbaum, первое время называлось рождественским деревом, что является калькой с немецкого, но вскоре получает имя елки, которое закрепляется за ним навсегда. Елкой стал называться и праздник, устраиваемый по поводу Рождества, первоначально – Новогодний праздник для детей Освоение в России обычая рождественской елки поражает своей стремительностью. Если в начале 1830-х годов о ней говорилось как о милой немецкой затее, то в конце этого десятилетия она уже входит в обыкновение в домах Петербургской знати, а в течение следующего – становится в столице широко известной. К середине века из Петербурга, превратившегося в настоящий рассадник елки, она разводится по всей России, по ее губернским и уездным городам, а некоторое время спустя, и по дворянским усадьбам. К концу столетия елка становится известным явлением, как в городе, так и в поместье.

Провинция, конечно, отставала от столицы в освоении этого обычая, хотя и не слишком сильно – регулярные и разнообразные связи с Петербургом немало способствовали быстрому его распространению. Отдельные свидетельства знакомства провинциалов с елкой относятся уже к началу 1940-х годов. Яков Полонский, отроческие годы которого прошли в Рязани, вспоминает, что до шестого класса гимназии, то есть примерно до 1838 года, он не видел ни одной елки и понятия не имел “что это за штука”. Но уже через несколько лет она вместе с французским языком была привезена из Петербурга в Рязань воспитанницами Смольного института. По словам Салтыкова-Щедрина, жившего с 1848 по 1856 год в ссылке в далекой Вятке:

“Здесь елка была во всеобщем уважении уже с начала 1850-х годов”. Причина такого быстрого вхождения Петербургского новшества в жизнь провинциального города понятна: порвав со старинным обычаем празднования святок, город ощутил некий обрядовый вакуум. Этот вакуум либо ничем не заполнялся, вызывая чувство неудовлетворенных праздничных ожиданий, либо заполнялся новыми, сугубо городскими, часто на западный манер развлечениями, в том числе и устройством елки.

Помещичьи усадьбы рождественское дерево завоевывало с большим трудом. Здесь святки еще много лет продолжали праздновать с соблюдением старинных народных обычаев, вместе с дворней, что на всю жизнь формировало в бывших барчуках неприязненное отношение к елке. Так Панаев, родившийся в 1812 году, писал: “Елка не имеет для меня ни малейшей привлекательности. Потому что в моем детстве о елках еще не имели никакого понятия”. Но уже Салтыков-Щедрин, родившийся четырнадцать лет спустя, относился к ней иначе: “Воспоминания о виденных мной елках навсегда останутся самыми светлыми воспоминаниями пройденной жизни”.

И все же, мало-помалу петербургская мода начинала проникать и в усадьбы, хотя еще в течение долгого времени далеко не во всех помещичьих домах можно было увидеть елку на рождественских праздниках. Мемуаристы, вспоминая о своем усадебном детстве 1850-х годов, пишут о том, что они, мечтавшие о елке, не получали ее из-за недостаточной обеспеченности своих родителей. Если до середины XIX века в воспоминаниях, посвященных святкам в помещичьей усадьбе, устройство елки не упоминается, то через десять лет положение изменилось. В мемуарах и в переписке членов семьи Льва Толстого рассказы об организации святочных увеселений непременно включают в себя подробности эпизодов, связанных с елкой, которая стала для них обязательным и важнейшим компонентом зимних торжеств. Свояченица писателя Татьяна Кузьминская, жившая подолгу в Ясной Поляне и считавшая ее своим вторым родительским домом, вспоминает: “Ежедневно устраивались у нас какие-нибудь развлечения: театры, вечера, елка и даже катания на тройках.

Здесь готовим мы на первый день праздника большую елку. Была великолепная елка с подарками и дворовыми детьми”. О том же пишут все дети Толстого в своих мемуарах: и Сергей Львович, и Илья Львович, и Татьяна Львовна Толстые. Все это происходит в 1860 – 1870-е годы. Зимние праздники в Ясной Поляне являют собой редкий пример органичного соединения русских народных святок с западной традицией рождественского дерева. Здесь елка была годовым торжеством. В последней трети XIX века елка становится в провинциальном городе, в помещичьей усадьбе столь же частым явлением, как в Петербурге или в Москве.

Поговорим теперь о том, как устраивался праздник рождественской елки.

Согласно немецкой традиции, праздник елки считался днем детского семейного торжества. Первоначально она устраивалась в доме только для членов одной семьи и предназначалась детям. Интимность, домашность праздника с рождественским деревом поддерживалась и в русских домах. Такие классические елки, елки, так сказать, немецкого образца, в большинстве русских домов организовывались по более ли менее устойчивому сценарию. На первых порах присутствие в доме рождественского дерева ограничивалось одним вечером. Производимое им на детей впечатление оказывалось предельно сильным, до экзальтации. Елка производила на детей очень сильное впечатление и приводила их в состояние крайнего возбуждения, радости, восторга. Елка готовилась взрослыми членами семьи и непременно в тайне от детей. В празднике в ее честь были одновременно и предсказуемость, и сюрприз. Хотя по предыдущим годам дети знали, что елка у них непременно будет, перед каждым очередным праздником они все же сомневались “а будет ли на этот раз”. Взрослые прилагали все усилия к тому, чтобы поддержать в детях сомнения и тем самым усилить интенсивность их переживания.

Pages:     | 1 || 3 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.