WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 12 | 13 || 15 | 16 |   ...   | 24 |

Характерное для многих проектов периода активных военных действий на Кавказе суждение высказывает ветеран кавказской войны Л.М. Серебряков. Примечательно то, что делает он это в довольно пространном очерке об истории утверждения России на Кавказе с XVI века и до 1841 года, который заканчивается разделом «Меры для успешного покорения Кавказа и для прочного водворения спокойствия». Собственно меры, предлагаемые Серебряковым, мало чем отличаются по своему стратегическому замыслу от тех, что предлагал и частью реализовал Ермолов. Эпиграфом к предложениям Серебрякова можно было бы поставить его же вопрос: «Каким образом народ хищный, воинственный, полудикий покорится мирным соседям», на который ветеран отвечает так: «Кажется, вопрос состоять должен в том только, каким образом употребить оружие, дабы вернее достигнуть цели, приспособляя и другие меры как вспомогательные и второстепенные» (34). Главным образом, именно так и действовало царское правительство.

Таким образом, говоря о периоде, предшествовавшем Кавказской войне, и о войне собственно, надо констатировать факт: у людей, силами которых осуществлялось завоевание Северного Кавказа и первоначальное заселение отвоеванных территорий, четкого представления о мотивах их деятельности и пребывания здесь не было. Это обстоятельство крайне важно для понимания существа рассматриваемой проблемы, ибо Россия никогда не имела какой-либо четкой доктрины колониальной политики (как, например, это было у Англии). В целом, надо подчеркнуть, в этом вопросе народное сознание коррелировало с политикой правящих верхов (35). Это один из тех случаев, когда, практически, не было расхождений в чаяниях народа и действиях царского правительства. Уникальность освоения Северного Кавказа как раз и заключается в том, что правящие круги, и, конкретно, царствующие особы полагали необходимым непременное завоевание и освоение Северного Кавказа, а первоначальной инициативы (как дело было, например, с Сибирью) от масс крестьянства или казачества было недостаточно. В условиях же острого вооруженного конфликта, чрезвычайно важен был ясный и четкий мотив действий, в противном случае, он грозил превратиться в затяжной. Что и произошло.

Из разговора Николая I с доверенным лицом нового кавказского наместника М.С.Воронцова, 26 сентября 1846 года: «Слушай меня и помни хорошо то, что я буду говорить. Не судите о Кавказском крае, как об отдельном государстве. Я желаю и должен стараться сливать его всеми возможными мерами с Россиею, чтобы все составляло одно целое» (36).

Приведенное здесь высказывание императора весьма красноречиво. Оно представляет собой благодатную почву для культурологического, исторического и семантического анализа. Мы посчитали возможным привести его как иллюстрацию генеральной тенденции российских устремлений на юг и отношения к Северному Кавказу.

Принимая во внимание «все возможные меры» присоединения Северного Кавказа, надо выделить те из них, которые были направлены на унификацию социальных и правовых норм. Этот вопрос играет важную роль в контексте проблем, рассматриваемых в данной главе. Характер преобразований в социальной и правовой сферах, на первый взгляд, даёт возможность говорить о благонамеренном отношении царских властей к горцам и таком же свойстве данных нововведений. Так ли это, и насколько вообще можно ставить вопрос таким образом Надо подчеркнуть, что в правящих кругах России не было единого подхода к тому, какую политику проводить в отношении местного населения Кавказа. На наш взгляд, в главном, два мнения можно считать полюсами правительственных «метаний». Это, в частности, убеждение князя А.И. Барятинского, что «Единственным средством прочного утверждения нашего в Закубанском крае признано водворение казаков на передовых линиях, чтобы постепенно стеснять горцев и лишать их средств к жизни.

Нет причины щадить те племена, которые остаются враждебными, государственная необходимость требует отнятия у них земель» (37). Это мнение высказано не частным лицом, а главнокомандующим Кавказской армией на завершающем этапе войны. Нам представляется, что в итоге более полно характеризует устремления и мотивы всех административных и правовых новаций царской власти на Кавказе мысль видного государственного деятеля России XIX века Д.А. Милютина: «Чтобы горцы терпеливо несли иго русского владычества, одно необходимое условие то, чтобы они были убеждены в неприкосновенности их религии, обычаев и образа жизни… Мы должны всеми силами стараться согласовать наше владычество с интересами самих горцев как материальными, так и нравственными» (38).

Очевидно, что уже в ходе Кавказской войны, как завершающего и исторически предопределённого периода силовой фазы включения региона в государственное пространство России, приходилось думать о том, как собственно оно будет устроено после окончания военных действий Поскольку успехи в данной войне были переменчивыми, и регионы Северного Кавказа постепенно вовлекались в состав российской административной и правовой системы, постольку и способы были вариативны. Общим же на всём протяжении XIX века было «…наличие в реформах военного элемента, значительных ограничений прав коренного населения. …В самой идеологии реформ на протяжении всего XIX века правительству не удалось преодолеть отношение к Северному Кавказу как к покорённому району, в котором при помощи силы необходимо выполнить цивилизаторскую миссию» (39). Наверное, можно согласиться с мнением Н.Н. Великой о том, что для межэтнических отношений (Ш.В. – речь идёт о Восточном Предкавказье, т.е. о наиболее конфликтном регионе) наиболее эффективным было действие двух факторов (норм обычного права и законов Российской империи), т.к. это во многом обеспечивало стабильность в регионе (40). Но при этом, также надо признать тогда и то, что конфликтогенность автохтонных социокультурных структур была настолько велика, что благом надо считать систему мер и правовых нововведений, привносимых, чаще всего, силовым путём. Мы не ставим перед собой цели пространного историографического анализа значения и особенностей административных и правовых преобразований на Северном Кавказе, а приводим здесь только две точки зрения, казалось бы противоречащие одна другой.

Мы делаем это намеренно, так как представляется, что в любом оттенке спектра мнений, близких той или иной из них, так или иначе должна прозвучать тема конфликта: если не между Россией и горцами Кавказа, то между горцами собственно. А это и есть акцентирование и признание значения конфликта как фактора этнокультурного взаимодействия.

По нашему мнению, реформирование административной и правовой систем, а также способы привнесения на мусульманскую, «восточную» почву европейских норм и принципов общественных взаимоотношений исходили, главным образом, из того, насколько это самое «восточное» общество было подготовлено к этому, и в какой мере это допускали его устои. То есть российская государственность до такой степени внедрялась в новую почву, до какой та позволяла это сделать. И если для этого надо было оставить и сочетать нормы российского законодательства и горского обычного права, это допускалось, и вовсе не из стремления сохранить самобытность горских народов, их вековые устои и т.п., что как раз выжигалось и попиралось в ходе всей войны. Это сочетание давало тот малый «плацдарм», укрепившись на котором постепенно следовало «выдавить» всё нероссийское из как можно более широкого спектра способов социального действия и мотиваций горца.

«В 1860 году Ростислав Фадеев, чье участие в Кавказской войне имело целью получить из первых рук материал для теоретических построений, выпустил книгу «Шестьдесят лет Кавказской войны». Во вступлении Фадеев писал: «Наше общество в массе не осознавало даже цели, для которой государство настойчиво, с большими пожертвованиями добивалось покорения гор» (41). Проекты, заметки и замечания на тему идеологии Кавказской войны могли бы стать сами по себе предметом отдельного научного труда. Обобщая их тон, можно выделить несколько тезисов, призванных оправдать действия России в Кавказской войне:

I группа исходит из характерной классической идеологемы европоцентристского характера. Их суть сводится к тому, что горцы, будучи «диким» и «хищным» народом, не по праву занимают благодатные края, не умея и не желая пользоваться их достоинствами, которые русскими могли бы быть реализованы сполна.

II. Военные действия обусловлены вероломным характером горцев, не утруждающих себя исполнением каких-либо обещаний, данных представителям российской администрации, «предающих» русских при малейшей возможности. Здесь наиболее красноречивы рассуждения об условности такого понятия, как «мирные» горцы.

III. Все мирные способы привлечения горцев на свою сторону, главным образом, «благами цивилизации», обещаниями чинов и т.п. ни к чему не ведут.

IV. Россия, прочно утвердившая свое господство в Закавказье, не могла уже отказаться от «влияния» на другие народы Кавказа, земли которых отделяли ее от новых владений. «Нам нужно было, — пишут авторы многотомного исследования «Утверждение русского владычества на Кавказе», — во что бы то ни стало обеспечить наше единственное сообщение, проходившее именно через эти горы» (42).

Следует обратить внимание на то, что присоединение Грузии как акт спасения христиан от иноверцев (к которым, кстати сказать, принадлежали и горцы) — едва ли ни единственный вразумительный мотив, имевший возможность претендовать на роль генеральной идеи Кавказской войны.

Первые три группы тезисов есть порождение исключительно ситуативной оценки горцев, во-первых; реакция на их инаковость, во-вторых; крайне обобщенный взгляд на этнически пестрый мир Северного Кавказа, в-третьих. Таким образом, горцы воспринимаются исключительно как объект действия, а не как равноправный субъект содействия. Другими словами, для русских горцы были деиндивидуализированы.

Несмотря на многие факты взаимодействия русской культуры с культурами и традициями народов, вольно или невольно оказывавшихся в рамках границ Российской империи, основным критерием оценки этих этнических групп и культур была их лояльность, терпимость и восприимчивость к собственно русской традиции и культуре. При этом, чем выше был уровень указанной восприимчивости, тем более позитивную оценку эти народы получали у русских. Наиболее характерный пример — народы Прибалтики. Имея многовековые традиции государственности, высокий уровень бытовой, социальной и т.п. культуры, они, в массе своей, резко негативно относились к российскому влиянию. Результатом стало формирование к «прибалтам» негативного отношения среди русского населения государства, причем, в том числе, и среди людей, которые никого из названных народов никогда не видели и личных контактов не имели. В отношении народов Северного Кавказа, далеких от ценностей европейского типа культуры, не было даже тех слабых «оправдательных» аргументов, которые звучали в отношении «прибалтов». Сами термины «горцы», «черкесы» и т.п.

говорят об отсутствии дифференцированного подхода к автохтонному населению изучаемого региона. В самом деле, велика ли разница между чеченцами, кабардинцами, лезгинами или убыхами, если они должны были принять ценности русской культуры, государственной и правовой системы без каких-либо различий и исключений.

В данном случае нас интересует не социокультурная сторона этой проблемы или историческая оправданность действий российских регулярных войск и казачьих ополчений на Северном Кавказе, а то, каким образом вышеописанное восприятие горцев повлияло на характер этнической самооценки пришлого российского населения в данном регионе. «”Сила” деиндивидуализации в том, что переживающий ее человек отрицает, обесценивает мысли, чувства, желания, интересы и ожидания другого, который воспринимается как объект, требующий воздействия, поэтому не вырабатываются навыки аргументации своего поведения в общении, принятия решений в процессе взаимодействия и т.д. Интериоризация отношений «игнорирования» другого формирует недоверие к самому себе, боязнь собственных личностных проявлений, что в свою очередь является основой для формирования деструктивных форм поведения» (43).

Внешне такой подход порождает обидные клички своих ближайших соседей или даже официально принятые термины и клише. На протяжении всего периода тесного соседства казаков и горцев такие прозвища были. Здесь не случайно упомянуты именно казаки, так как для этой социальной группы разного рода неодобрительные названия этнического окружения — повседневная норма. Надо сказать, что это относится не только к горцам, но и к великороссам, особенно начиная с периода их бурного переселения на Северный Кавказ в последней трети ХIХ в. «Кацапы» или «кацапьё», «москали» — это наиболее распространенные термины в отношении иногородних в среде казачества. Эта сторона проблемы для нас не менее важна, нежели отношение казаков к горцам.

Исторически сформировавшееся общество казаков как охранителей российских рубежей — это только часть вопроса. Другой его стороной является то, что казаки — это, чаще всего, люди, противопоставившие себя существующей системе внутригосударственных связей, и поэтому, в лучшем случае, критически относящиеся к тем, кто не нашел в себе силы предпочесть подневольному труду их «вольницу».

Безусловно, речь идет о, казалось бы, далеком периоде генезиса казачьих обществ.

Однако не следует забывать, что данные социумы обладают изрядной консервативностью взглядов, строго охраняют свои традиции, и, как следствие, обладают устойчивым набором инвариантов ментальности, разрушить которую до основания не удалось даже за семьдесят лет советской власти.

Pages:     | 1 |   ...   | 12 | 13 || 15 | 16 |   ...   | 24 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.