WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 11 | 12 || 14 | 15 |   ...   | 24 |

Первоначально набеги горцев носили, в основном, разбойничий характер, главной своей целью имея «пленопродавство», и только с начала 1830-х годов, когда Россия начинает более активно реагировать на эти набеги, у горцев стали активно формироваться «духовные причины», обосновывающие их действия (15). «Только в 1840-х годах, когда российская военная администрация стала ещё активнее принуждать горцев «покориться», создав в 1840 г. новую Лабинскую Линию; когда от третьего имама Чечни и Дагестана Шамиля в Закубанье прибыли его первые наибы – тогда в идеологии сопротивления «немирных» горцев явственно проявились элементы освободительного характера их борьбы» (16).

После российско-турецкой войны 1828-1829 гг. происходит формальное присоединение Северо-Западного Кавказа к Российской империи. Отношения российского государства и горцев переходят в иную плоскость. Необходимо уточнить, что, как и многие другие вехи статусного изменения населения Северного Кавказа, как до, так и после 1829 года, результаты Адрианопольского мирного договора были очевидны только одной стороне, а именно – России. «Большинство горцев далеко не сразу (а какая-то их часть вообще никогда) осознало, что с окончанием российскоосманской войны в их статусе произошли кардинальные изменения. Сами черкесы никогда не считали себя под властью турок … и в лучшем случае они были для них союзниками в войнах, единоверцами и торговыми союзниками в «пленопродавстве» (17). Адрианопольский мир, таким образом, ярко высвечивает отношение России и Турции к горским народам Северного Кавказа как к субъекту реализации своих геополитических амбиций, а не как к равноправному партнёру внешнеполитического диалога. Для обеих империй было очевидно, что данный регион, равно как и его население, со временем должен оказаться в составе государственной системы одной из них. Позволим себе предположить, что это был один из факторов, изначально придававший содержанию диалога (политического, межкультурного и т.п.) на Северном Кавказе конфликтную форму. Такого рода «непонимания» были, как уже отмечалось, обычным явлением во взаимоотношениях России и Северного Кавказа. В их основе лежало также и то обстоятельство, что стороны данного диалога принадлежали к различным историко-культурным типам, а это означает присутствие различий в сущностных характеристиках их мировоззренческих моделей. Например, горцы далеки были от норм правовой культуры европейских государств, и, естественно, руководствовались нормами мусульманского права, для которого, в частности, было характерно то, что «любой международный договор, заключённый с неверным государством, может быть нарушен владетелем мусульманского государства, если это нарушение приносит пользу этому государству» и что «клятва в отношении неверного не имеет обязательной силы для мусульманина» (18).

Вместе с тем, ещё годом ранее (1828) Гази-Магомед объявил «священную войну» пророссийским силам и ставленникам России в Дагестане, а недолгое время спустя и всем «неверным». Таким образом, на рубеже 1820-1830-х годов уже вполне оформился антагонистический характер конфликта на Северном Кавказе, в котором оказались, с одной стороны, российское государство, а с другой - ряд этнических групп данного региона. «Война стала приобретать не только антироссийский, но и антирусский, и антихристианский характер» (19).

После заключения Адрианопольского мирного договора Николай I писал Паскевичу: «Кончив, таким образом, одно славное дело, предстоит вам другое, в моих глазах столь же славное, а в рассуждении прямых польз гораздо важнейшее – усмирение навсегда горских народов или истребление непокорных» (20). Очевидно, что с точки зрения русского монарха, выбор у горцев был невелик. Например, политической независимости не предусматривалось вовсе. А именно это стало главным в долгой и изнурительной Кавказской войне.

Традиционно начало активных наступательных действий в ходе Кавказской войны связывают с деятельностью Ермолова. Отношение царского генерала к горцам широко известно. Великодержавник, ветеран войны 1812 года наиболее отчетливо воплотил в своих действиях имперские устремления правящих кругов, реализуя эти планы слишком откровенно. Чем же примечательна и показательна фигура Ермолова Известное мнение о Петре I, что он боролся с варварством варварскими методами, вполне применимо и к Ермолову. Будучи хорошо, по-европейски образованным, преклоняясь перед ценностями западной цивилизации, он не мог терпимо относиться к столь удаленным от его идеалов традициям и культуре, каковыми обладали горцы Северного Кавказа. А в способах достижения своих целей Ермолов придерживался деспотических методов, очень далеких от западного «либерализма». В этом, надо сказать, он был очень близок декабристам, с той только разницей, что они предполагали, а Ермолов располагал.

«Кавказ, — говорил Ермолов, — это огромная крепость, занимаемая многочисленным, полумиллионным гарнизоном. Надо штурмовать ее или овладеть траншеями. Штурм будет стоить дорого, так поведем же осаду…» (21).

Вскоре после отставки Ермолова возникает имамат горцев Дагестана и Чечни.

Надо полагать, катализатором процесса генезиса данного государственного образования послужили крайне радикальные действия царской армии. Действительно, характер государственной системы имамата вполне можно охарактеризовать как военизированный, где «… с самого начала имамы имели в своем распоряжении готовую высокомобильную силу — все мужское население, состоящее из воинов» (22).

Таким образом, элементы конфликтности были заложены в самое основание государственного строительства периода имамата. Очень показательны дополнения к шариату, которые в виде инструкций, исходивших от самого Шамиля, получали наибы, в дальнейшем доводя их до широких масс населения. «Такими, например, были… запрещение контактов с русскими, обязательство принимать медные русские монеты, отчеканенные в Тифлисе, которые горцы отказывались использовать, … инструкции беречь жизнь русских гарнизонов, которые «сдавались, и убивать тех, которые сопротивлялись» (23). Здесь отчетливо прослеживается деиндивидуализация отношения и абстрактная оценка русских горцами. Другими словами, беспощадное отношение к тем, кто сопротивляется, и «рачительное» и «бережное» использование тех, кто сотрудничает, было характерно для обеих противостоящих сторон в череде конфликтов на Северном Кавказе.

Отдельно следует сказать о казачестве. Казаки не могли стать достаточной силой для покорения Кавказа. В количественном смысле они были не настолько многочисленны, а в социокультурном недостаточно абстрагированы от противника. «В дореформенный период, несмотря на боевые действия, часть казаков сохраняла в горах кунаков и родственников, знала их язык, обычаи. В условиях противостояния некоторые из казаков колебались между двумя культурами, демонстрируя признаки маргинальной этнической идентичности» (24). Широкую известность получило, например, «Дело Атарщикова», сотника, перебежавшего на сторону горцев и в 1840-е годы не только активно принимавшего участие в военных действиях на их стороне, но и ведшего пропагандистскую работу среди казачества, солдат и офицеров царских войск, призывая последовать его примеру. Исследователи отмечают, что данный случай не был единичным – казаки действовали, в том числе и в качестве командиров отрядов, на стороне горцев вплоть до окончания Кавказской войны (25).

В восприятии казаков горцы не были достаточно деиндивидуализированны для идеала окончательной победы. По этой причине на определённом этапе ведущая роль в покорении Кавказа переходит к российскому государству, в числе составляющих которого не последнее место, в данном случае, занимают регулярные войска. В ходе Кавказской войны Россия представлена на Кавказе не эпизодически, не фрагментарно – посредством одной из своих субэтнических групп, а выступает уже как мощное имперское государство, созданное одним из наиболее значительных в мире суперэтносов.

Для нас наиболее важно определить, как фактор конфликтности влиял на принятие решений и формирование способов достижения целей и, собственно, качество самих этих целей в ходе включения Северного Кавказа в государственное пространство России. В этом смысле особый интерес представляет то, какие планы рассматривались и предлагались в XIX веке по «умиротворению» Кавказа. Попытаемся разобраться хотя бы в самых общих тенденциях.

В 1775 г. губернатором Астрахани П. Кречетниковым был предложен один из самых амбициозных планов управления народами Кавказа. П. Кречетников был не первым, кто считал, что «…самым надёжным способом искоренения варварских обычаев и усмирения местных жителей стало бы их обращение в христианство» (26).

Предлагался и ряд конкретных мер, среди которых развитие просвещения, торговли, смешанные браки, а также цель: «и посредством сообщения нашего народа совсем их язык, яко не имеющий своего основания, и обычаи истребить» (27). План Кречетникова от предшествующих подобных проектов отличала особенная тщательность проработки.

Не оставляла двоякого впечатления и его конечная цель: поэтапная ассимиляция народов Северного Кавказа.

Первая четверть XIX века, богатая внешнеполитическими событиями, что свойственно гармоничным состояниям социальных циклов, привнесла в процесс освоения Северного Кавказа российским государством новое значение и новый смысл – его завоевание. Мнений и проектов покорения Кавказа было множество. Об этом писали крайне радикально настроенные декабристы — Лунин, Пестель, близкие им прогрессивные люди своего времени — Розен, Раевский-младший Также это проекты государственных чиновников и (или) непосредственных участников Кавказской войны таких, как Серебряков, Лофицкий, Бороздин, Бюрно, Вельяминов, Мордвинов и некоторых других. Главный вопрос – в чём был истинный смысл завоевания Кавказа – не находил достаточно внятных и очевидных вариантов ответа. По мнению Я. Гордина, « … ответы на эти вопросы были столь туманны и противоречивы, что длительное время официальные публицисты и государственные мужи не рисковали даже их ставить…. Как всегда бывает в подобных случаях, проблемой занялись аутсайдеры» (28). Под «аутсайдерами», в частности, понимаются автором декабристы и близкие им по взглядам современники событий. Отметим, что большинство таких проектов отличал резкий радикализм в решении кавказского вопроса. Например, Пестель предлагал самым решительным образом покорить все народы, живущие в этом регионе, а затем разделить их на две категории: «мирные» и «буйные». И далее у Пестеля, так уважаемого будущими поколениями революционеров, следует потрясающий по своей прозорливости пассаж, который мы позволим себе привести без изъятий: «Первых оставить в своих жилищах и дать им российское правление и устройство, а вторых силой переселить во внутренность России, раздробив их малыми количествами по всем русским волостям и 3) Завести в Кавказской земле русские селения и сим русским перераздать все земли, отнятые у прежних буйных жителей, дабы сим способом изгладить на Кавказе даже все признаки прежних (то есть теперешних) его обитателей и обратить сей край в спокойную и благоустроенную область русскую» (Павел Пестель. «Русская правда», С. 167.) (29). Ровно через 120 лет несбывшийся план декабриста суждено было почти в точности реализовать более успешным революционерам и прагматичным политикам. Если говорить об истории идеи депортации как способа решения сложных этнических задач в России, то, очевидно, Павел Пестель мог бы занять одно из первых мест среди её ранних приверженцев, а в отношении народов Северного Кавказа и вовсе – первое. Не был сторонником компромиссного решения кавказского вопроса и Лунин, сетуя на то, что «внутренняя часть обширной территории, вдающейся в пределы империи, по-прежнему находится во власти нескольких полудиких народцев…» (30). Несколько отличался по взглядам Розен, более основывавшийся на английском опыте, акцентировавший внимание на цивилизаторской миссии России, на силе убеждения и демонстрации «плодов экономического преуспеяния» (31). Однако большая часть общества желала осознания цели Кавказской войны, её глубокого нравственного значения, исторической оправданности. Об этом писал П. Зубов, автор первого обзорного сочинения о военных действиях на Кавказе и в Закавказье первой трети XIX века, затрагивали эти проблемы А.С. Грибоедов и А.С. Пушкин. «Недостаточность, психологическая неубедительность цивилизаторской и экономической оправдательных доктрин стали очевидно ясны в период фатальных неудач русской армии на Кавказе» (32). Другими словами, в период, приближающий Россию к состоянию мягкого социального кризиса середины XIX в., ставшего завершением второго малого цикла периода империи.

Спасение единоверной Грузии от порабощения Османской империей было слабым, но, по существу, единственным более или менее состоятельным аргументом в оправдание Кавказской войны. Слабость его заключалась в том, что горские набеги едва ли могли нести реальную угрозу независимости Грузии. Поэтому «виноваты» они, оказывались, главным образом, в том, что имели несчастье жить на территории, отделявшей южные рубежи России от Закавказья. К тому же, подавляющее большинство горского населения было мусульманами.

Как мы уже отмечали во второй главе, никаких действенных результатов по «замирению» горцев путём привлечения на сторону России «благами цивилизации», попытки их христианизации и т.п. не дали. Конфликт как способ и основа взаимодействия на Северном Кавказе уже в первой четверти XIX века приобрёл вполне зримые черты. До сих пор мы говорили, главным образом, о проектах, так сказать, «на бумаге». Наиболее действенно осуществляемым планом в итоге оказались идеи Ермолова, суть которых сводилась к укреплению кордонных линий, карательным операциям против «не мирных» аулов, вырубке лесов и т.п. силовым мерам (33).

Pages:     | 1 |   ...   | 11 | 12 || 14 | 15 |   ...   | 24 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.