WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 22 | 23 || 25 | 26 |   ...   | 40 |

Это та же самая удаленность, которую отмечает Панофский в исследовании эстетических взглядов Галилея /110, 18/: «по мнению Галилея, искусство больше всего дает тогда, когда его средство подражания (звуки в случае музыки, свет, линия и цвет в изобразительных искусствах) возможно резче отличается от изображаемого предмета». Далее Панофский высказывает предположение о влиянии подхода Галилея к эстетическим проблемам и на его научные теории. Таким образом, наш ход можно отнести к довольно старым научным приемам.

Теперь еще более понятным становится то, что в качестве объекта в праксеологическом исследовании следует брать тексты, связанные с известными и талантливыми историческими личностями, деятелями культуры, науки, искусства. Деятельность обывателя, имеющая многочисленное отражение в различных объектах (письма, мемуары, те же статьи и даже книги), в своей массе не дает богатого материала для праксеологического исследования – все здесь «на поверхности» в силу невозможности автором удержать целостность бытия. Уже Гегель отмечал, что тривиальные «слабости» и «погрешности» индивидуумов (своеобразие отдельных духов) не составляют интерес для философских исследований /45, 26/: «... То же самое справедливо и относительно так называемого знания людей, направленного равным образом на своеобразие отдельных духов. Для жизни такое знание несомненно полезно и нужно, особенно при дурных политических обстоятельствах, когда господствуют не право и нравственность, но упрямство, прихоть и произвол индивидуумов, в обстановке интриг, когда характеры людей в своих проявлениях опираются не на существо дела, а держатся только на хитром использовании своеобразных особенностей других людей и таким образом, хотят достичь своих случайных целей. Но для философии это знание людей остается как раз в той степени безразличным, в какой оно оказывается неспособным подняться от рас смотрения случайных особенностей людей к пониманию великих человеческих характеров, в которых подлинная природа человека проявляется в ничем не искаженной чистоте. – Это знание людей становится для науки даже вредным, когда оно – как это имеет место при так называемой прагматической разработке истории – оказывается не в состоянии понять субстанциального характера всемирно-исторических индивидуумов и не видит, что великое может быть осуществлено только великими характерами, когда, наконец, оно делает притязающую на глубокомыслие попытку объяснить из случайных особенностей героев, из их якобы мелочных намерений, склонностей и страстей величайшие события истории; вот метод, при котором руководимая божественным провидением история низводится до игры бессодержательной деятельности и случайных обстоятельств». На избирательный характер научных фактов указывает и Полани /116, 231/: «Только сравнительно немногие факты суть факты научные, в то время как вся огромная масса других фактов лишена научного интереса. Поэтому такие принципы как принцип «единообразия природы» (Дж. С. Милль) или «ограниченного разнообразия» (Дж. М. Кейнс), которые могут объяснить фактуальность, не могут сами по себе объяснить возможность естествознания». Конечно, в какой то степени и в деятельности обывателя «говорит» человеческая природа, но интересующие праксеолога явления здесь так слабо проступают, что соответствующую деятельность вряд ли можно брать в качестве объекта исследований.

Таким образом, в праксеологическом исследовании в «рамках», например, концепции рефлексивного управления цитирование (привлечение фактов) именно специалистов по управлению и специалистов смежных областей абсолютно ничего не прибавляет к уяснению исследуемого явления, а равно, и сложнее выдерживается эпохе (абстрагирование от содержательной нагруженности текста).

Редукция праксеологического объекта может осуществляться исключительно при условии осуществления исследователем ноэтических актов сознания – духовных актов, ориентированных на порождение смыслов, которые он связывает с исследуемым явлением – все другое он как бы перестает видеть. Таким образом, в единстве трех компонентов – 1) пассивной чувственной открытости субъекта своим жизненным миром объекту (гиле), 2) духовной активности субъекта (ноэзы) в постижении смысла, и 3) конституирования в понятиях и схемах исследуемого объекта (явления) – раскрывается характер интенционального переживания исследователя в процессе феноменологического познания. Все три компонента тесно увязаны и одновременно присутствуют в имманентном времени исследователя. Итак, феноменологическое исследование – это специфическая научная деятельность субъекта исследования (праксеолога), в которой обычно невозможно (а главное не нужно) фиксировать моменты или какой-либо порядок в обнаружении адекватного объекта (текстов), возникновения мотивов и смысла конкретного исследования (пафоса, интереса к явлению), открытия понятий, формул, схем, конституирующих предмет («сухой» остаток исследования). В феноменологическом методе нет каузальности и чтобы продемонстрировать реальную работу метода достаточно представить «увязанные»: исследуемый объ ект (текст/тексты), смысл (исследования) и конституируемый предмет (в понятиях, тезисах, формулах). При этом предполагается, что исследователь одновременно продвигался по всем трем направлениям феноменологического исследования, а иначе и невозможно.

Так, ведь и в аксиоматической теории теоремы не появляются через вывод (дедукцию) – о них автору теории вначале нужно бывает догадаться. Именно эта догадка есть ключевой момент теоретического построения, а не следующий за ней дедуктивный вывод уже провозглашенного утверждения. А такая схема уже вполне соотносится с феноменологическим методом. Поэтому можно считать, что дедуктивный метод – это тот же дескриптивный метод, но со своеобразным описанием теории – своего рода динамическим развертыванием ее содержания (об этом встречаются интересные рассуждения у Полани и у Флоренского), но это описание не есть описание порождения положений теории в выводе, это не логика открытия.

Феноменологический метод преодолевает различие между теоретическим и экспериментальным исследованием. Никакого научного, познавательного, дедуктивного вывода (научной логики) быть не может.

Все ограничено понятиями и отношениями. Вывод – это уже либо математическая процедура (эксплицирование – упрощение выражения за счет использования формализованного языка), либо инженерная процедура (подстановка значений – расчет).

Для феноменологического метода важна та постоянная «открытость» исследователя бытию, его готовность к «откровению» бытия, о которых говорит немецкий философ Мартин Хайдеггер, ученик Гуссерля.

В своих работах /143/ Хайдеггер показывает, что природа самораскрывается человеку и этому у него нет никакой методически «активной» альтернативы, поэтому исследователю остается единственное – быть «готовым» и ждать «откровения» природы. Например, работа Хайдеггера «О сущности истины» /144/ сводится к «формуле», в которой как раз задействована эта категория открытости:

1) истина есть согласованность высказывания с вещью;

2) связь высказывания (содержащего представление) с вещью – это осуществление того отношения, которое дает толчок поведению; поведение имеет ту особенность, что оно, будучи открытым, держится открытости как таковой; таким образом, высказывание должно заимствовать свою правильность у открытости;

3) открытость поведения как внутренняя возможность для правильности имеет основу в свободе; таким образом, сущность истины есть свобода;

4) свобода раскрывается как допущение бытия сущего; допустить бытие – это значит принять участие в сущем; сущее в целом раскрывается как природа;

5) при установлении своих измерений человечество отворачивается от тайны (забытой сущности истины); сутолока, в которой человек удаляется от тайны в направлении к повседневному, а затем от одной обыденной вещи к другой – мимо тайны – это поиски; человек блуждает;

6) блуждание как обман так или иначе человека угнетает и он в силу этой угнетенности доходит до тайны, человек в экзистенции своего наличного бытия одновременно подвластен силе тайны и угнетенности заблуждения.

Далее мы воспользуемся следующей схемой праксеологического исследования, которую будем представлять как вариант феноменологического метода:

1. Выработка смысла (пафоса, мотива) исследования.

2. Конституирование сущности исследуемого явления (в виде тезисов, понятий, формул и т.п.).

3. Работа с некоторым материалом (с текстами статей, книг, докладов и т.п.).

4. Подготовка комментария (строго говоря, это самый объемный, но необязательный элемент схемы, призванный прояснить три предыдущих элемента и их согласованность).

Дадим еще некоторые пояснения к последнему пункту схемы – комментарию. Почему автору, например, нужно писать целой «роман» для того, чтобы донести до читателя [обычно] одну лишь мысль, идею, проблему Отчасти и потому, что взятая в чистом виде квинтэссенция не «доходит» до читателя (примечательна недейственность всякого рода афористических сборников, типа «В мире мудрых мыслей»). Читатель может что-то взять из книги лишь через собственное сопереживание (вместе с ее героями, автором) ее событий. Весь огромный материал книги как раз и создает у читателя необходимое сопереживание идеи автора. Книга и должна быть поэтому «толстой». Некоторые формы литературы и искусства берут, правда, не объемом, а эмоциональной нагруженностью, эффектной (красивой, оригинальной, яркой) формой – такова поэзия, но смысловая нагруженность этого «гротескного» представления та же, что и у объемного текста прозы. Таким образом, можно сказать, что текст книги есть лишь пространный комментарий автора к некоторой своей мысли, идеи. Без этого комментария «чистая» мысль либо выглядит банальной (то есть воспринимается искаженно), либо просто непонятна, недоступна читателю. Своим текстом автор как бы дает читателю возможность «прожить» свою идею. А это уже далеко не просто констатация тезиса, идеи, но и момент убеждения читателя, момент подтверждения автором своей позиции. Подобный текстовый «расширитель» идеи используется и философом, и писателем и ученым, конечно, у каждого из них он свой по типу, характеру, форме. И наличие некоего оригинального почерка автора вовсе не случайно, это не дань общественной эстетике, но то, что облегчает читателю «путь» к его идее. Отсюда понятно, почему желательно идеи разного рода не смешивать в одном тексте. Толстой как великий художник (писатель-портретист) и Толстой как великий историк (идея народа как творца истории) на общем материале «Войны и мира» совместились не без ущерба друг для друга.

В одной из работ В.В. Розанова есть место, где он пишет, что молодому философу осталось научиться разворачивать свои блестящие мысли в значительный по объему текст. То есть, речь как раз о необходимости обретения молодым автором искусства этого самого комментария. Надо отметить, что В.В. Розанов по сути вообще «демонстрирует» пример феноменологической работы (в анализе, например, творчества Н. Страхова /120+/). Временами аналогично (как феноменолог) работает и Белинский, впервые воплощая дух литературной критики в форме теории литературы /30, 377-8/: «Искусство не допускает к себе отвлечен ных философских, а тем менее рассудочных идей: оно допускает только идеи поэтические, а поэтическая идея – это не силлогизм, не догмат, не правило, это – живая страсть, это пафос... Что такое пафос – Творчество – не забава, и художественное произведение – не плод досуга или прихоти; оно стоит художнику труда, он сам не знает, как западает в его душу зародыш нового произведения, он носит и вынашивает в себе зерно поэтической мысли, как носит и вынашивает мать младенца в утробе своей; процесс творчества имеет аналогию с процессом деторождения и не чужд мук, разумеется духовных, этого физического акта. И потому, если поэт решится на труд и подвиг творчества, значит, что его к этому движет, стремит какаято могучая сила, какая-то непобедимая страсть. Эта сила, эта страсть – пафос. В пафосе поэт является влюбленным в идею, как в прекрасное, живое существо, страстно проникнутым ею, – и он созерцает ее не разумом, не рассудком, не чувством и не какою-либо одною способностью своей души, но всею плотью и целостью своего нравственного бытия, – и потому идея является в его произведении не отвлеченною мыслью, не мертвою формой, а живым созданием, в котором живая красота формы свидетельствует о пребывании в ней божественной идеи и в котором нет черты, свидетельствующей о сшивке и спайке, – нет границы между идеею и формою, но та и другая являются целым и единым органическим созданием. Идеи истекают из разума; но живое творит и рождает не разум, а любовь».

Обычно логика «документирования» (публикации) исследования приспосабливается к более удобному изложению проведенного исследования и она отлична от самого исследовательского (у нас – феноменологического) дискурса. Непонятно, насколько вообще возможна точная фиксация исследовательского дискурса. Мы уже отмечали, что рассматриваемый метод вовсе не предполагает какой-либо каузальности, например, того, что конкретное понятие (зафиксированное во втором элементе схемы) возникло у исследователя именно в процессе (в результате) работы с представленным в третьем элементе схемы объектом, материалом (с конкретным текстом). Такую привязку далеко не всегда можно сделать – с текстом ведь исследователь работает постоянно и в самых разных контекстах: и с надеждой найти интересный материал, и с надеждой обнаружить отсутствие некоторого материала, и с надеждой получить какие-то сведения, и с интересом к автору, и просто из любопытства или для удовольствия, и т.д., и т.д., и т.д., – идея может возникнуть в любой из перечисленных ситуаций. И важно то, что идея обязательно приходит, если заинтересованно работать с материалом, и уже совершенно непринципиально, какой именно текст был в эту минуту в руках исследователя.

Pages:     | 1 |   ...   | 22 | 23 || 25 | 26 |   ...   | 40 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.