WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 7 | 8 || 10 | 11 |   ...   | 23 |

Любопытно все-таки, почему выделение “другости” сопряжено со враждой (враждебностью). Может, сам факт “другости” рождает ощущение неустойчивости своего бытия. Чужая экзистенция ставит под вопрос свою собственную Думается, что в этом же ряду стоит широко известный факт отношения к новому знанию как к чему-то враждебному. История человечества (видимо, недаром) знает такую форму введения нового знания, при которой оно камуфлировалось под старое. Такой вот охранительный механизм. Возможно, в ином случае новое было бы попросту отринуто. А не связано ли это с тем консерватизмом, который сформировался в первобытности и основной задачей которого было удержание социальности: всякое новое ведь могло разрушить те немногие еще завоевания социальности, которые были достигнуты, и которые позволяли выживать в слишком неблагоприятной для этого среде. Во всяком случае, чужое экзистенциальное присутствие настораживает. Другой всегда опасен. Но и это еще не все. Любопытно, что враждебность особенно остра, когда есть некие элементы близости или единства. В связи с этим Г. Зиммель заметил, что “…на почве родственной общности возникает более сильный антагонизм, чем между чужими”36. То есть далекие и чужие не столь враждебны, сколь враждебен свой чужой. “Два рода общности следует принять во внимание как фундамент острого антагонизма: общность качеств и общность благодаря включенности в единую социальную связь”37.

Действительно, свое, близкое и понятное, вдруг проявляет качества “другости”, становится чужим, непонятным и потому опасным. Оно не может не вызывать раздражения и, конечно, отторгается с ходу.

В этом проявляется, во-первых, консервативное нежелание меняться самому. Ведь для принятия Другого нужно измениться, чтобы появилась структура, которая могла бы это другое воспринять. Во-вторых, – неверие в серьезность и неизменность этих новых качеств “другости”, появившихся в жизни родного и близкого. А потому имеет место попытка снизить, редуцировать эту “другость” до привычных устоявшихся форм. Неудача вызывает дополнительное негодование. И, конечно, в-третьих, момент некоторой зависти.

Зависть, по сути, та же ненависть. Последняя говорит человеку, к которому обращается: “не живи”. Зависть говорит “не живи” тем качествам, свойствам и тому достоянию человека, на которого она направлена. Зависть консервативна, она идет во-вне с тем, чтобы установилось прежнее положение, при котором ей не было места, так как нечему было ее провоцировать. Надо вернуться назад. Изменить мир под себя, но ни в коем случае не измениться самому, так, чтобы зависти не было. Зависть – всегда второй эшелон, она не имеет инициативы, а идет вслед за тем, кто что-то делает, что-то создает и становится кем-то, кем не был до этого. Тогда как завидующий ничего сделать не может. Может только не завидующий. Поскольку у них разные горизонты.

Горизонт завистника – другой человек с его успехами и достижениями. А это тупик (для испытывающего это чувство), поскольку человек им берется извне, и, в связи с этим, внутренняя установка другого человека остается не только не освоенной, но даже и не познанной. Не говоря уже о том, что она принципиально не может быть освоена. Ибо она чужая, и нужно быть другим человеком с его историей и его путем, чтобы иметь хоть какую-то возможность приблизиться к ней. Берется исключительно внешний пласт – пласт достижений. Но, на самом деле, в достижениях главное – не результаты. Они значимы по большей части, в качестве путей к ним самим, вообще пути к достижению. Собственно только путь что-то дает. А успех есть знак пройденного пути, не более того.

Не завидующий имеет горизонтом весь мир, в котором живет и работает.

Потому он и свободен и горизонт его не заслонен. И именно поэтому он способен на достижения. Разный разбег и разный импульс, а в итоге – разные пути и разная судьба.

Отставая всегда хотя бы на шаг, завистник – вечный мученик, он все время в аду, из которого ему не выбраться. Единственный способ – изменить взгляд, так, чтобы горизонт бытия не был заслонен чужими успехами, и открылась своя, никем, кроме тебя не могущая быть освоенной, дорога. Но для этого нужно изменить не мир и не другого человека, а себя. Как показывает практика люди менее всего склонны это делать. И тогда любой другой, даже самый близкий, открывшийся как Другой, может быть не понят и не принят.

Опасность состоит в том, что однажды проявившись, зависть, как любое душевное движение создает лакуну, некую форму, в которую затем стремятся отлиться другие впечатления жизни. И нужно очень серьезное потрясение, чтобы сформировавшаяся структура была разрушена, лакуна исчезла, и чтобы появилось иное качество, иной способ восприятия. А как следствие этого и человек стал иным, Другим, собой. Но одно из наиболее страшных бедствий в жизни человека – это странная уверенность в собственной самодостаточности при любых обстоятельствах бытия. Здесь та же, уже не однажды мной проговоренная закономерность, – чем проще и примитивнее, тем жестче и увереннее человек в собственной самодостаточности.

4.4. Отстаивание самодостаточности При отстаивании самодостаточности у человека рождается вражденность и неприятие еще и потому, что Другой воспринимается как посягательство на собственное экзистенциальное бытие. Тогда диалог, в особенности по “последним вопросам”, становится смертельно опасен. Ибо преобладание когото в этом диалоге (а он не может происходить иначе, как в виде спора) ставит под вопрос жизненную ценность позиции проигравшего. Это может стать тяжелым душевным и метафизическим испытанием для человека38. Такого рода отношений всеми силами стараются избегать. Наверное, потому два великих русских писателя Л. Н. Толстой и Ф. М. Достоевский, жившие и творившие в одно время, и по масштабу дарования не уступающие друг другу, ни разу во всей своей жизни не встретились и не побеседовали. Литературоведы отмечают, что было два случая, когда они видели друг друга издалека, но в обоих – отворачивались и уходили, каждый своей дорогой. Так и В. Набоков в “Даре” не однажды рисует сцену беседы героя, молодого поэта, с уже маститым автором. Но никогда эта беседа так и не произошла. Как она не состоялась и в жизни самого Набокова, хотя с Иваном Буниным они оказались даже за одни столиком ресторана. Как не случилась встреча Верди с Вагнером, несмотря на все к ней стремление первого.

Такое неприятие, взаимоотталкивание имеет в своей основе серьезную метафизическую причину. Сохранность, неповрежденность собственного мира, собственной личности в понимании того, что Я и Другой идут слишком разными путями, и кроме душевной травмы такой диалог ничего не даст.

Толстой и Достоевский, Вагнер и Верди могли себе это позволить. Диалог за них ведут их произведения в наших душах, и ведут в веках. Круг их собеседников уже был очерчен. Каждый копал глубоко, но в разных местах, а ходов, которые могли их свести, делать не желали.

И все-таки, и все-таки… Часто потребность в Другом, в Боге толкуют как бедность личности, как ее несамодостаточность. А между тем, она есть свидетельство скорее богатства человека, поскольку говорит о его открытости, незамкнутости его бытия. Да и что на самом деле есть богатство, как не богатство желаний, как не множественность и глубина интереса к жизни, к новому, иному в ней. Другой – громадное пространство нового, способного активизировать самые неожиданные потенции Я, те, о которых даже не думалось (не подозревалось). Всякая уверенность в собственной самодостаточности не столько обманчива, сколько губительна. Она, по сути, есть граница, которую человек полагает себе в своем бытии. А при потенциальной бесконечности человека даже самая широкая и далекая граница – все-таки предел.

Хлесткий афоризм Сартра “Ад – это другие” получил столь широкую известность, но в нем, как представляется, стерлось вложенное в него глубокое содержание. Тогда как первое, что бросается в глаза, – это то, что в этой фразе говорится о том, что самый настоящий ад, где живет человек, – это он сам. В самом деле, кто такой есть Я для себя. Terra incognita, Другой. Это абсолютно неизвестная земля, по которой ступаешь с опаской, поскольку никогда не знаешь, чего от нее можно ожидать. Пределы наших потенций неограничены при условии, что они не ограничены внешним или внутренним порядком. А потому теоретически во всякий момент человек может ожидать от себя неизвестных движений. Мы не извещены, мы не знакомы с тем, на что потенциально способны. Наши потенции существуют как некий клад. И нужно личное усилие, чтобы выудить оттуда что-то. Иногда мы получаем некую его часть неожиданно для себя, как подарок. И когда это произойдет – неизвестно.

Здесь все вдруг. И зависит не от личного желания, а скорее от остроты и силы потребности в чем-то, чего нет и не было в актуализированном бытии индивида.

В особенности это проявляется, когда человек оказывается в принципиально новой смысловой ситуации, и когда его реакция на эту новизну противоречит всем его ранее принятым нравственным установкам. Вот эта попытка освоенной части себя справиться с неосвоенной, новой, неожиданной приводит к этому состоянию ада в душе.

Такая раздвоенность человека между устойчивой, всегда четко проявленной, и только что проявившейся, как чертик из табакерки, потенцией, выскакивающий в самый неподходящий момент, и порождает растерянность и удивление самого неприятного рода, что и вызывает стойкий негативный аффект. Его, правда, человек пытается всеми силами нивелировать либо путем перекладывания вины за его проявление на чужие плечи, либо редуцируя до чего-то уже знакомого. Но сама эта “работа”, отличная от обыденной, повседневной, есть нечто глубоко неприятное и оскорбляющее человека. Хотя если такое нивелирование или редуцирование не удается, приходится жить с этим, перестраивать свой душевный мир таким образом, чтобы включить это проявление в обычный спектр реакций и действий на мир. Но и это тяжело и мучительно для человека, и ад преследует его. Мы гармоничны и равны себе в мечтаниях. Когда же сталкиваемся с реальной жизнью, то не только с Другими, но и с самим Я (как Другим) приходится жить. А это совсем не легко, если не закрывать глаза на самого себя в своих проявлениях.

А коли сам для себя оказываешься адом, то и Другие вовсе не могут не занимать такого же положения по отношению к тебе. Однажды реализованное душевное движение, как отмечалось выше, рождает форму, в которой затем отливаются сходные внешние воздействия. Уже упоминавшаяся мной Настасья Филипповна в романе Ф. М. Достоевского, в юности была страшным образом оскорблена, и всю свою оставшуюся жизнь она продуцировала эту ситуацию оскорбленности, провоцируя людей, создавая условия, в которых – в очередной раз – она была бы оскорблена, и потому имела бы возможность вновь проделать работу восстановления своего достоинства. Без этого она уже не могла жить.

Форма, – довольно сильная форма – не может существовать пустой, ей нужно адекватное наполнение. Можно сказать, что уже не сам человек своим усилием, своим нравственным представлением и пониманием, да и просто здравым смыслом руководствуется в жизни. А им руководят и ведут по жизни формы, созданные им самим в тех или иных жизненных ситуациях, а он только их функция. И он не волен уже распоряжаться собой, им распоряжаются застывшие формы привычного восприятия. И хотя для Настасьи Филипповны это было мучительно, но на самом деле, было абсолютно необходимо для воспроизводства того душевного состояния, к которому она привыкла. Так осуществлялась ею самоидентификация. Она слилась, слиплась с нею. Иного пути нет, если не меняться самому, не проделать работу расщепления себя с вросшими в тебя способами восприятия и реакциями на воздействия мира. А это требует больших душевных вложений, и даже для самого себя человек в этом смысле не бывает в этом смысле достаточно щедр.

Между тем потребность в самоидентификации столь сильна, что человек стремится к ее удовлетворению в какой угодно, пусть даже самой невзыскательной форме. В виде традиционного, например, вопроса в известной ситуации – “Ты меня уважаешь”. На самом деле, потребность в самоидентификации не может быть вполне реализована, если не реализована потребность в Другом.

4.5. Необходимость Другого Если равная любовь невозможна Пусть любящим буду я.

Уистен Хью Оден Враждебность Другого и враждебность к Другому, отстаивание собственной самодостаточности заслоняют истинное лицо Другого.

Другой не виден как Другой и в ситуации жесткой экзистенциальной зависимости. Конечно, тюремщик для узника выступает абсолютно другим, врагом, отнимающим свободу. И этим он ограничен, сведен до функции, и как другой, как уникальная целостность человека, не выступает. Для человека оказывается Другим и враг, и тот, кому завидуют, и тот, кого презирают, и тот, кого пытаются воспитать, переделать, исправить. Все это не люди, а функции определенного отношения. М. Бахтин писал, что “…наше отношение определяет предмет и его структуру, но не обратно”39. То есть, Другой приобретает то или иное качество в глазах Я в зависимости от отношения Я к нему. Каждый из них сведен к некоторому набору (большему или меньшему) свойств и качеств, на которые человек и реагирует определенным образом. Вся полнота “другости”, уникальности человека снимается. Актуальным оказывается то, что вызывает заинтересованное для определенного рода оценки отношение. Человека в его уникальности нет. А значит и речи нет о действительной нравственной культуре.

При разрыве диалога, разрыве коммуникации происходит потеря всех возможностей, рождающихся из отношений Я и Другого, ни с чем не сравнимых по богатству вариаций, по нестандартности проявления, по перспективам жизненного пути. Выделяя Другого как функцию, человек сам становится функцией, тем самым закрывая пути своего движения, останавливаясь и воспроизводя вновь одну-единственную событийную ситуацию, посредством которой оно вновь пытается как-то строить свою жизнь.

И ничего не получается, движение идет по кругу, снова встречаются те же, надоевшие уже, грабли. И “Ад следует за ним” по пятам, превращая весь мир в адское место.

Когда не видишь Другого, оказывается невозможным “увидеть” и себя. И эта недовоплощенность, неполная актуализация себя с необходимостью ведет к деструктивным действиям, то ли к миру, людям, то ли к себе направленная. Что в свою очередь, углубляет внутренний конфликт, состояние душевной нестабильности, неуверенности в себе и своих силах и, в конечном итоге, к полной неспособности изменить положение дел в мире и своем в нем существовании. Человек пребывает в одиночестве, в котором он и сам себе оказывается ненужным.

Pages:     | 1 |   ...   | 7 | 8 || 10 | 11 |   ...   | 23 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.