WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 23 |

Никакого реального смысла это в себе не несет. То есть, субъект с жестким образом бытия как бы втягивает в себя всех, с кем соприкасается и не знакомится с Другими, а “переформулирует” их в системе собственных воззрений и собственного понимания. Натягивает их на жесткий каркас собственной личности, создавая тем самым образы людей далекие от реальности. Если слишком сложно – упрощается, если слишком примитивно – усложняется. И создается мир симулякров, в котором человек чувствует себя довольно комфортно. В этом мире все сведено к единому знаменателю, которым оказывается сам его “автор”.

Характерными примерами такого рода операций выступают два известных мифа российской истории. Первый – это миф о вредоносности той или иной нации или сословия по отношению к русскому народу. В качестве таких вредителей выступали последовательно: поляки, евреи, буржуа, кулаки, вредители, интеллигенция. В общем все равно – нация или социальный слой, важен факт наличия в сознании идеи врага. Эта идея вырастает в жесткую систему. И уже не важно против кого она будет работать, т.е. кого объявят врагом. И даже если объявленный врагом очевидно ничего худого не делает, то это относится за счет его особой хитрости, а, следовательно, вредносно вдвойне.

Страшное дело, – “завязавшиеся” механизмы восприятия; единожды сформировавшись, они как сорняк не поддаются никаким прополкам.

Второй миф – это миф о святости, особой душевной “породе” русского крестьянства. Миф создавался людьми, которые знали крестьянство в виде крепостных и сравнивали их с селянами западной Европы, когда она уже мощно двигалась по пути товарного производства. И потому терпение, гражданская пассивность русского крестьянства, которые сыграли далеко не лучшую роль в его судьбе, его малая заинтересованность в собственной выгоде, которая в условиях крепостничества никаким образом не могла быть реализована, показалась этим богачам (А. И. Герцен, Н. Ога-рев, Н. Аксаков и др.) чем-то особенно возвышенным и духовным. Затем славянофилы и Л. Н. Толстой многое добавили к этому. Теперь миф живет в виде претензии на особую духовность всего русского народа. Сложность, тонкость душевной жизни самих авторов была перенесена на народ. Хотя и сама эта сложность и тонкость скорее постулировалась, чем в полной мере выявлялась, чему свидетельства жизни самих этих мыслителей. До сих пор странно, что голодающий и тяжело болеющий В.Г.Белинский, будучи близким другом А. И. Герцена, не получал от этого миллионера никакого вспомоществования. В частной жизни своей бескорыстие было предметом восхищения, что вовсе не сложно, когда средств к существованию более, чем достаточно, но отнюдь не было способом действия.

А народ как народ, не лучше, но и не хуже других.

Русский народ потому вызывал такое большое внимание и любовь, что, среди множества определений, основное было – страдающий. Народ-страдалец.

И это действительно так. И понятно, что всякое страдание не может не вызывать сочувствия. И человек страдающий наделяется в связи с этим разного рода позитивными нравственным качествами. Более того, православие приписывает страданию особый моральный статус, рассмат-ривая его как состояние, формирующее душу человека, укрепляющее и облагораживающее ее7. Но на самом деле страдание вовсе не такой позитивный фактор душевного развития человека, как это предсталялось.

Почему же формируются жесткие формы самоосуществления Причин немало. Но важнейшей мне представляется общее нравственное направление мысли, а если более научно – то основная нравственная ориентация человека (сообщества, народа). Либо это ориентация на мир и людей, либо на себя.

Первая может рассматриваться как очевидное добро, вторая есть чистейшее зло.

По определению Лосского – сатанинское зло, гордыня 8.

Вопреки распространенному мнению, страдания, в особенности, связанные с необходимостью бороться за сохранение жизни, ни в коей мере не только не способствуют смягчению нравов и облагораживанию человека, но, напротив, огрубляют и ожесточают человека. Эгоизм счастья не идет ни в какое сравнение с эгоизмом страдания. Мощь последнего настолько велика, что может разрушить даже стойкую и мужественную душу. Вспомните о судьбе М.

Зощенко. Именно в страдании человек замыкается на себя. Возможно, это “замыкание” есть некий механизм компенсации пережитой и мыслимой как незаслуженная (а часто так и бывает), боли. Но поскольку причина в нравственном мире вовсе не имеет отношения к тому, что называется следствием, постольку само замыкание на себе вовсе не устраняет зла, и даже более того, – становится источником его в дальнейшем.

В самом деле, причина дурного поступка как бы она ни была извинительна, нечего на самом деле не оправдывает. Причина и поступок – это два параллельных ряда, которые, несмотря ни на какие пространства и времена, вопреки Эйнштейновой физике, – никогда не могут пересечься. Единственное место, в котором они как-то оказываются рядом – это сам человек. В человеке они сходятся, но смысла один другому придать не могут. Если в природном мире причина довольно быстро вызывает следствие, и оно адекватно причиняющему действию, то в нравственном мире, мире, где живет человек, это не так. Даже если человек, уподобившись камню, автоматически отвечает на причиненное действие, то и тогда, его действие или то, что в данном контексте выступает следствием, вовсе не адекватно тому, что здесь называется причиной.

Ибо, по большей части, оно нагружено его представлениями о причиненном (что часто не соответствует реальному содержанию) ущербе, его представлением о себе, о том, как к нему должно относиться. Плюс к тому – механизмы обиды или реакции, выработанные на протяжении прошедшей жизни, да еще довольно богатая эмоциональная гамма, рожденная вовсе не в данной конкретной ситуации, а в далекой дали его жизненного пути. Сама ситуация обиды является пусковым механизмом. И все это вкладывается в ответное действие. Нередко, особенно при условии негативного воздействия, этот ответ достается вовсе не тому, кто или что было его причиной. И это в самом простом случае. В ситуации действительного общения индивидов, когда человек не передаточный механизм между причиной и следствием, а автономное и обладающее свободой воли существо, все значительно усложняется: “Я думал, что ты подумал, что я думаю о том, что мы думали…”.

Человек, по сути, есть разрыв в мире причинности. И любое действие извне трансмутирует в человеке, переходя из мира строгой причинности в среду его свободного самостоятельного решения и причинения. Человек сам себе причина. (И. Кант, М. К. Мамардашвили). В его воле и власти любое решение в ситуации, и даже когда он выбирает подчинение внешней причинности, то он свободно его выбирает. “Человек приговорен к свободе”, – писал Ж.-П. Сартр.

И потому никакие причины, как внутреннего, так и внешнего порядка не являются ни оправданием, ни объяснением тому, что было сделано. Все сделанное имеет своим корнем, своим происхождением свободную волю человека.

Более того, даже тогда, когда причинение носит очевидно внешний характер, оно перерабатываясь внутренне, проходя через многосложные механизмы душевной жизни человека, преобразуется так, что узнать в нем причину почти невозможно. И ежели человек отвечает этому причинению, то ответ в виде действия выходит в мир, где приобретает самостоятельное существование. Это самостоятельное существование становится фактором жизни окружающих людей, которые ни сном, ни духом не виновны в том первоначальном причинении. Какая-та поцарапанность души человека в детстве или юности сформировала определенный механизм реакции, и он время от времени запускается даже без видимых причин, порождая действия или отношения, с которыми приходится жить всем близким. Действие, выраженное человеком по отношению к той внутренней царапине, устанавливаясь в мире, приобретает свой самостоятельный смысл, может быть весьма далекий от первоначального посыла. Притом, что автор его обычно в неведении об этом новом установившемся смысле. Он как бы отсечен от мира, сконцентрировавшись на самом себе. Вот, скажем, Настасья Филипповна в романе Ф. Достоевского “Идиот”. Все, что делает эта женщина, есть зло в самом чистом виде. Для нее ее действия – это явленная миру растер-занность ее души, виновником чего она считает одного из прошлых своих знакомцев. Он ее обидел и теперь, кроме горечи, в ней ничего нет. Она и выливает эту горечь на всех буквально ведрами. А что есть ее несчастье для тех, кто себе на беду оказался рядом Это – оскорбления, мука, болезнь, сумасшествие и преступление. М.К.Мамар-дашвили писал, что страдающие на само деле не страдают. “Несчастные не страдают. …вся структура переживания есть структура, возникающая динамикой и силой избегания страдания. Структура страха и надежды. Неспособности (отсутствие мужества) поглядеть в лицо тому, что есть на самом деле. …то, что мы склонны называть страданием, насколько часто это бывает набито самодовольством, самоугождением. Мы буквально растекаемся в себялюбии, мы как штопор входим в процесс самолюбования и глупости” 9. И почему столь растерзана ее душа, и почему столь убийственна она сама для окружающих Настасья Филлиповна так мощно центрирована на себе, что для нее людей вокруг не существует. Все они не более чем статисты, долженствующие так или иначе обеспечивать фон для разворачивания ее инфернальности, в процессе чего она, надо думать, испытывает настоящее, хотя и извращенное, наслаждение.

Центрированность на себе в страдании делает человека непроницае-мым ни для чего человеческого. Более того, это состояние (поскольку стало единственной формой доступного наслаждения) агрессивно иррадиирует вовне, вовлекая, по мере сил, окружающих. Окружающие обычно испытывают и естественную жалость, и чувство некоторой виновности при виде страдания.

Действительно, страдание вызывает у всякого совестливого человека чувство вины, даже если он тут и вовсе ни при чем. Ибо, живя в этом мире, мы так или иначе причастны всему, что в нем происходит. Страдающий же эксплуатирует эту виноватость себе во благо, если можно так назвать удовлетворение, получаемое от страдания. И тем самым ситуация “страдающий- жалеющие” ставит последних в положение, при котором они обедняются до этого одного чувства-отношения. Страдалец “во вкусе Достоевского” (А. П. Чехов), выводя на свет это одно свое состояние и сосредоточиваясь на нем, оказывается весь на поверхности. Проникнуть вглубь себя уже не представляется возможным, ибо страдание, на котором человек весь сосредоточился, закупоривает возможные ходы вглубь. В особенности если есть, так сказать, благодарные зрители. А между тем, это движение вглубь могло бы быть чрезвычайно плодотворным, помогло бы раскрыть смысл самого страдания. И это дало бы возможность измениться и сбросить с себя всю налипшую шелуху. В итоге – возвратиться к жизни, в которой много всего и всякого. В любом случае она богаче и интереснее этого единственного пласта, который по убогости выбран человеком для самореализации.

И так ли уж невинен в своем страдании страдалец Его агрессивная мука не желает и даже боится глубины, в которой может оказаться нечто иное, а вовсе не ублаготворяющее душу знание своей безвинности. Страдание – это место, где душа должна работать, чтобы понять, что на самом деле произошло.

Именно здесь необходимо углубиться в себя и свое состояние, но не с тем, чтобы его длить и получать удовольствие, а с тем, чтобы суметь прочитать в себе себя, а тем самым и высмотреть свою судьбу, смысл своего пребывания в мире. Тогда как страдалец предпочитает растекаться по миру, по людям, и не просто отвращая от глубины, но размножая боль и ложь поверхностности самим своим сосредоточением на боли. Будучи сам поверхностным явлением, он и Другого мыслит таковым. И не только мыслит, но и актуализирует в нем такой образ самопроявленности. Не может (не хочет) углубиться в себя, а потому не предполагает глубины Другого. Сосредоточенность на собственной поверхности ведет к тому, что и Другой “берется” в таком виде. Вовсе не просматривается, а даже отрицается толща, образующая эту поверхность. И всеми силами, по большей части бессознательно, страдающее существо выстраивает механизм обиды, в котором только два смысловых узла:

страдающий и виновный. На том все и замыкается. Сложнейшая нравственная ситуация, содержащая в себе громадное богатство возможностей познания и реального преобразования жизни и себя, редуцируется до примитивнейшей связи, обрубающей все ходы жизни. Единственное, что человеку остается, – это жалкое, и по сути пустое, потерявшее всякий смысл, бытие. Чтобы его наполнить, нужно вновь и вновь инициировать начальную точку, то есть воспроизвести страдание отсылкой к моменту его начала. Жалкая доля вечно бежать на одном и том же месте и не иметь возможности сдвинуться.

Если образовался этот механизм в душевной жизни, то необходимо, чтобы он работал, и потому по ходу жизни виновными становятся все встречающиеся.

Вовсе не важно, что за человек и с чем он пришел, главное, – найти возможность поставить его в положение виноватого. Все становится просто и понятно; и удовлетворена, в очередной раз, сладостная страсть быть страдающим и страдающим безвинно. А выйти из этого состояния не столько невозможно, сколько не хочется. Оно есть и объяснительный, и оправдывающий, и придающий смысл индивидуальному бытию душевный механизм. Мазохистское удовольствие, и оно вовсе не так безвинно и безопасно, как может показаться на первый взгляд. Оно убивает самого субъекта, оно убийственно и для всякого Другого, попавшего в поле его действия. Другой при этом значимо существует в случае, когда он попадает в определенную клетку этого механизма, и понимается, исходя не из самого себя, а из свойств того механизма, в клетку которого он попал. На самом деле он уничтожается, его не видят, не могут и не хотят видеть.

Таким образом, жесткая форма самотождественности (в нравственном плане – абсолютная уверенность в правоте собственной позиции) делает Другого не Другим, а определенным в координатах собственной позиции, или несуществующим.

Не менее важным препятствием видения другого как Другого является незаинтересованность, пассивность в отношении к миру и людям. Она естественно вытекает из того же положения, что было описано выше.

Одномерность, монотонность собственного душевного мира, когда все знаки и оценки расставлены, не может не рождать позиции отсутствия, позиции неучастия. И это, как броня, защищает человека от Другого. Пробить “броню” чрезвычайно трудно. Нужны некие особые обстоятельства, чтобы в ней образовалась брешь. Как, например, это произошло с Понтием Пилатом в романе М.Булгакова “Мастер и Маргарита”.

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 23 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.