WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |

занимает и формально-аналитического направление, стремящееся абстрагироваться от мировоззренческих вопросов и сосредоточиться на форме произведения. Так Г. Гиземанн («Реминисценции из Гомера в «Мертвых душах» Гоголя: Черты и функции эпического сравнения»), исследует наличие интертекстуальных связей в «Мертвых душах» и гомеровском эпосе. Он утверждает, что Гоголь, оценив эпическую функцию сравнений у Гомера, использовал его композиционную технику в «Мертвых душах» через форму т.н. «дигрессивного» сравнения. Говоря о наличии интертекстуальных параллелей между Гомером и Гоголем, в данном случае Гиземанн в меньшей степени говорит о (случайных) заимствованиях мотивов, а в большей о доказательстве подражания первоначальной эпической традиции повествовании в плане структуры, совпадающей в типическом, а не в содержательном аспекте.

В. Кошмаль («Модель или действительность Стирание границ объективного мира в «Мертвых душах» Гоголя»), рассматривает поэму через призму структурно-семиотического направления. Отталкиваясь от семиотической концепции Лотмана, Кошмаль выдвигает тезис о том, что поэма представляет собой некую модель реальной действительности, которая соотносится с реальностью в категориях «аналогичность» и «схожесть», но никогда «идентичность». При этом наряду с частным и универсальным аспектами мира, структура такой модели отражает и самого автора.

Моделирование в «Мертвых душах» оперирует, прежде всего, элементами, которые в системе ценностей объективного мира классифицируются как второстепенные, необычные и невероятные Экстремальность и необычность художественного мира гоголевского сочинения отражается и на языке «Мертвых душ», который подвергается «дезавтоматизации», способствуя разрушению объективного мира.

Противоположные области объективного мира, природа и искусство трансформируется автором в семантическом универсуме «Мертвых душ» в некий языковой синтез. Почти сплошное отрицание каждого определенного или однозначного высказывания не позволяет различить четких контуров и границ в новой «поэтической действительности».

При всем разнообразии представленных интерпретаций поэмы в конце XX в. в немецком гоголеведении остается слабо разработанным вопрос о своеобразии гоголевского языка поэмы, столь важный для восприятия и осмысления этого кульминационного произведения писателя, в особенности, в иноязычной среде.

Проведенный нами анализ немецких материалов позволяет утверждать:

история критической и литературоведческой рецепции поэмы Гоголя в Германии на протяжении почти 150 лет свидетельствует, во-первых, о постоянном и заинтересованном отношении к ней, во-вторых, об эволюции этого отношения, в-третьих, об очевидных перекличках немецкой рецепции и отечественного гоголеведения.

Во второй главе «Переводческая рецепция поэмы «Мертвые души» в Германии» сопоставляются и анализируются переводы как значимый фактор эвристического восприятия и осмысления произведения иной культуры на основе сопоставительного и сравнительного лингвостилистического анализа немецких вариантов «Мертвых душ».

Переводческое осмысление поэмы в Германии начинается еще при жизни Гоголя, с появлением первой ее немецкой версии, выполненной Ф.

Лебенштейном, впервые обратившегося к тексту оригинала в 1844 году.

Этому переводу посвящен Раздел I «Первый немецкий перевод «Мертвых душ» Ф. Лебенштейна».

Перевод Лебенштейна вышел отдельной книгой в 1846 г., когда имя Гоголя было уже знакомо Европе. Предостережения самого писателя не воспринимать поэму как портрет России, словно намеренно, были переводчиком проигнорированы: произведение появилось под заглавием:

«Мертвые души. Сатирическо-комическая картина эпохи», что изначально ограничило интерпретационное поле текста рамками социально-критической сатиры, что вызвало огорчение со стороны Гоголя.

Лебенштейн сконцентрировался на сюжетной завязке, стремясь передать жанровые картинки русской жизни, поэтому ему так и не удалось увидеть дополнительного смысла, вложенного в него автором. Вероятно, поэтому его текст перевода очень неоднороден и даже формально отстоит от подлинника:

самовольное деление текста на двенадцать глав (переводчик выделил биографию Чичикова в отдельную главу), произвольные изменения и искажения, изъятие отдельных текстовых элементов на уровне слова или синтаксического единства, несоблюдение авторской пунктуации и самостоятельное деление на абзацы с последующим за этим смещением смысловых акцентов сменяется «отяжеленной» грамматикой, совершенно, порой неудобоваримой даже для немецкого читателя и плоским «буквализмом» отдельных фрагментов, что демонстрирует не только недостаточное понимание гоголевского индивидуального стиля, но и не совсем искусное владение языком перевода, превращающимся время от времени в псевдонемецкий.

О том, что перевод оказался неудачным свидетельствует негативная реакция отечественных исследователей и критиков, современников Лебенштейна. Однако, несмотря на все недостатки, небрежность и соперничество с автором, адаптивный по своей природе перевод Лебенштейна начинает историю переводческой рецепции гоголевской поэмы в Германии, показывая путь осмысления текста русской культуры в культуре немецкой, еще находящейся во временной близости к подлиннику, и закладывая определенные традиции.

Раздел II «История переводов поэмы в Германии в XX веке» дает краткий обзор немецких переводов «Мертвых душ», появившихся вслед за первой версией. В течение XIX в Германии «Мертвые души» знали по переводу Лебенштейна. Ситуация меняется с началом XX века, первая четверть которого характеризуется как особенно интенсивный период русско-немецкого культурного диалога. В юбилейном 1909 г. поэма выходит в свет в первом восьмитомном собрании сочинений писателя на немецком языке, в переводе издателя О. фон Бюк, версия которого во многом «грешила» теми же переводческими оплошностями, что и перевод Лебенштейна.

После переводов Лебенштейна и Бюка, ставших настоящими первопроходцами каждый в своем столетии в освоении гоголевской поэмы, переводческая история «Мертвых душ» обогащалась практически каждое десятилетие новыми исканиями, особенно в 1920-е гг.: в 1913 г. выходит перевод З. Рема «Странствия Чичикова или мертвые души. Сатирикокомический роман», в 1920 г. - немецкого филолога Г. Рёля («Дорожные приключения Чичикова или мертвые души», в 1921 г. - А. Элиасберга, а в 1923 г. - А. Лютер, что как факт обращения к переводу «Мертвых душ» литераторов, близких к символизму и журналу «Вехи», свидетельствовал о новом этапе прочтения русского классика.

В 1925 г. появляется перевод писателя и переводчика Ф. Ксавера графа Шафгоча, а незадолго до второй мировой войны - интерпретация «Мертвых душ» известного писателя-эссеиста и переводчика З. фон Радецки.

После разделения Германии на две политические составляющие в западной части не так активно переиздавали русскую литературу, как в восточной. Однако уже в 1948 г. выходит первый послевоенный перевод «Мертвых душ», выполненный западногерманским писателем Э. Раймом, а в 1949 г. - версия Ф. Отто, шефа-редактора одной из немецких газет и писателя. Это был единственный немецкий перевод, который переиздавался более 20 раз, последний в 2002 г.

Столетний юбилей со дня смерти Гоголя способствовал интенсивному изданию и переизданию произведений писателя в ГДР. В 1952 г. здесь выходят «Мертвые души» в переводе неких Владимира и Элизабет Вонзиатски, а в 1954 г. - К. Хольма, известного немецкого писателя и издателя.

Интенсивный период переизданий и переводов гоголевской поэмы сменяется относительным затишьем. В середине 60-х годов выходят «Мертвые души» в интерпретации восточногерманского переводчика М.

Пфaйффера, довольно популярной в ГДР вплоть до 1990-х гг.

Одним из последних немецких переводов гоголевской поэмы стала в 1988 году версия известнейшего западногерманского профессора славистики В. Казака, которую характеризует необычайная обстоятельность и продуманность, и главное, что отличает ее от предыдущих переводов - это достаточно обширный и информативный комментарий (выполненный в соавторстве с А. Мартини), сопровождающий второе издание (1993), аппарат которого рассчитан на параллельное чтение с гоголевским произведением.

Раздел III «Особенности стиля и языка «Мертвых душ» в интерпретации немецких переводчиков» прослеживает некоторые репрезентативные моменты переводческого осмысления гоголевской поэмы на основе десяти переводов, выполненных Лебенштейном, Шафгочем, Вонзиатски, Элиасбергом, Отто, Хольмом, Раймом, Казаком, Пфaйффером и фон Радецки.

Первый параграф «Заглавие как «аббревиатура смысла» произведения» обращается к одному из наиболее значимых компонентов художественного произведения, который является, по сути, первой интерпретацией текста в исполнении самого автора.

В связи с известным полисемантическим прочтением заглавия поэмы, первым репрезентативным моментом в немецких переводах является именно передача словосочетания «Мертвые души», в данном контексте связанная в немецком языке с категорией определенного и неопределенного артикля.

Большинство переводчиков склонно к употреблению определенного артикля die, таким образом, заглавие «Мертвые души» выливается в форму die toten Seelen, что в грамматическом отношении предполагает двоякое значение:

конкретизацию одного определенного значения сочетания «мертвые души», или же обобщение, допускающее дополнительные значения, поэтому достаточно сложно определить, что в каждом конкретном случае хотел выразить переводчик.

Исключения из данного ряда составляют переводы фон Радецки и Вонзиатски, заголовок которых звучит как «Tote Seelen» и показывает намеренное опущение артикля, позволяющее расширить значение словосочетания, вплоть до символико-метафорического, что для Гоголя было, несомненно, важно.

Следует указать и на переводческий произвол первых немецких интерпретаторов поэмы. Речь идет об упоминавшейся приписке к заглавию Ф. Лебенштейна «Сатирическо-комическая картина эпохи», подменившего собственно авторскую интерпретацию своей личной и конкретизировав смысл исходя из собственного понимания прочитанного. Тот же случай обнаруживается в переводах Рёля («Дорожные приключения Чичикова или мертвые души») и Рема («Странствия (скитания) Павла Чичикова или мертвые души. Сатирическо-комическая картина эпохи»), заостряющих внимание в большей степени на сюжетной фабуле, относя гоголевское произведение к традиции романтических плутовских или приключенческих романов Параграф второй «Жанровое своеобразие оригинала в немецких переводах» обращается к проблеме, ставшей камнем преткновения для переводчиков, судя по тому, что в некоторых немецких вариантах «Мертвых душ» жанр как таковой не обозначен вовсе (ср. переводы Элиасберга, Райма, Вонзиатски, фон Радецки, Пфайффера).

В большинстве случаев жанр обозначен как роман (у Рёля как «Erzhlung» - повесть), что спровоцировано, вероятно, изучением истории возникновения «Мертвых душ» - известно, что сам Гоголь не сразу пришел к этому жанру, обозначая свое будущее произведение то как повесть, то как роман, и только позднее поэма.

Лишь Лебенштейн, Хольм и Казак обозначают жанр, как «поэма». При этом вариант Лебенштейна, ясно усматривавшего в «Мертвых душах» сатирическое произведение, был скорее актом проявления буквализма, а выбор Казака обусловлен, вероятно, следованием концепции Ф. Шлегеля, в лексиконе которого немецкое «Poem» максимально приближено к гоголевскому замыслу.

Проблема определения жанра при переводе связана и с «Повестью о капитане Копейкине», вставной новеллой, которая «<…> отождествленная жанровым определением «поэма» с основным текстом «Мертвых душ», акцентирует как минимум два его структурных уровня: это типология героя и сюжетосложение»2. Эта зеркальность жанрового определения прослеживается лишь у Лебенштейна и Казака, что иллюстрирует поверхностность осмысления данного «текста в тексте» в немецких переводах.

Третий параграф «Имена собственные как отображение авторской модальности» посвящен одной из ключевых единиц текста – имени собственному, которое является одним из ведущих средств воплощения авторского замысла и сосредотачивает в себе внушительный по объему информационный пласт.

Анализ немецких переводов «Мертвых душ» показывает, что гоголевские имена в большинстве случаев подвергаются транслитерации, оставаясь неизменными и сохраняя тем самым этнокультурный компонент, но не позволяя немецкому читателю прикоснуться к тонкой стилистической игре и юмору русского мастера, чьи имена главных персонажей поэмы стали в русском языке уже нарицательными.

Отчасти переводу подвергаются имена и прозвища крепостных крестьян, имеющие семантическую мотивацию, однако, немецкие переводчики все же малоубедительны и в большинстве случаев не передают в полном объеме комизма автора или же сочиняют совершенно неудобоваримые для немецкого языка антропонимы. Ср.: у Отто Peter Savel’ev der Bottichmiachter (от нем. «Bottich» - «чан, бочка» и «Miachter» - «человек, выражающий неуважение, презрение»).

На фоне остальных переводов особо выделяется версия фельетониста и сатирика фон Радецки, поскольку Гоголь был близок ему как писателю, поэтому фон Радецки попытался максимально отразить себя в переводе именно гоголевской ономастик, переводя не только прозвища крестьян, названия крестьянских деревень, но и простые имена, пытаясь уподобить русские имена немецким, придавая им соответствующую грамматическую форму и по возможности сохраняя ассоциативность с русским контекстом.

Ср.: Bibermann (от нем. «Biber» - «бобер») - Бобров, Schweinberg (от нем.

«Schwein» - «свинья» - Свиньин.

Лебедева О.Б. Эстетические и композиционно-структурные функции «Повести и капитане Копейкине» в поэме Н.В. Гоголя «Мертвые души» // Русская повесть как форма времени. - Томск, 2002. - С.150-151.

Определенным своеобразием в этом отношении обладает и перевод Казака, в комментариях которого ко второму изданию (1993) дается ассоциативный перевод многих имен, снабженный краткими замечаниями и предположениями. Таким образом, Казак дает большую свободу читателю, предлагая лишь вариант ассоциативного контекста.

Одной из задач, стоявших перед немецкими переводчиками, являлась проблема воспроизведения историко-культурного фона «Мертвых душ», переданного через определенные лексические единицы, отображающие национальные явления и реалии и создающие определенный временной контекст, а также индивидуальный мир именно «гоголевской России», выраженный непосредственно в языковом материале поэмы, обогащенном лексикой, не свойственной классическому книжному стилю.

К данному проблемному явлению обращается четвертый параграф «Культурно-исторические реалии в тексте поэмы и специфика ее словарного состава».

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.