WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 34 | 35 || 37 | 38 |   ...   | 62 |

Понятно, что названные четыре фактора не исчерпывают всей совокупности культурных воздействий, формирующих картины мира. Но, представляется, что они – наиболее значимые. В то же время над указанными факторами простирается культурная политика, наиболее сильно и отчетливо (среди других субъектов культурной жизни) осуществляемая государством, которое, исходя из различных соображений (в диапазоне от ориентации на самосохранение до реализации общественных интересов) управляет функционированием религии, науки, образования и искусства, а также занимается отбором культурных ценностей, предназначенных к транслированию в обществе. Последняя функция всегда актуальна, ибо пропускная способность каналов трансляции культурных ценностей (образования и СМК) во все времена по определению конечна.

Таким образом, будем считать, что «культура» есть нечто целое (в каждой конкретной голове), создаваемое главным образом совместной деятельностью четырех основных (взаимодействующих между собой и являющихся объектом культурной политики) подсистем: религией, наукой, художественной культурой (искусством) и повседневной жизнью. Именно эти четыре сферы жизнедеятельности наиболее активно формируют человеческую личность (ее картину мира) и, следовательно, определяют важнейшие параметры ее поведения.

Ядром любой культуры является общенациональная (общегосударственная) картина мира, которая распадается на множество своеобразных частных картин мира – региональных, этнических, конфессиональных, социопрофессиональных. У каждой из этих частных картин мира есть свои носители, которые могут образовывать своеобразные группы (субкультуры) и вырабатывать свои Владимир ЖИДКОВ, Лариса ТОКАРЕВА механизмы поддержания и трансляции своей частной картины мира6.

Итак, картина мира – это система представлений человека о мире и о его месте в нем, комплексное представление о конкретной действительности и о взаимоотношениях с ней человека. Более точно картину мира можно определить как:

систему образов – наглядных представлений о мире и месте человека в нем;

систему связей между ними – сведений о взаимоотношениях человека с действительностью: человека с природой, человека с обществом, человека с другим человеком и с самим собой;

порождаемые этой своеобразной конфигурацией образов и сведений жизненные позиции людей, их убеждения, идеалы, способы познания и деятельности, знания, ценностные и духовные ориентиры (любые существенные изменения картины мира автоматически влекут за собой перемены в системе указанных элементов).

В соответствии с этими особенностями картина мира:

целиком определяет своеобразие восприятия и интерпретации любых событий и явлений;

представляет собой основу, фундамент мировосприятия, опираясь на который человек действует в мире;

имеет динамичный характер, что предполагает постоянное изменение, корректирование картины мира под влиянием жизненных обстоятельств.

Любое государство стремится воспитывать людей в нужном ему ключе. Для этого оно использует религию, науку, искусство – через их институты – и ставит себе на службу каналы распространения культурной информации – образование и СМК. Наше, еще только становящееся, государство самым убедительным образом иллюстрирует это утверждение.

В. Жидков, Л. Токарева, Подробнее об этом см.: Художественная жизнь современного общества. В 4-х т.т. Т.

1. Субкультуры и этносы в художественной жизни. (Под ред. К.Б. Соколова). М.. 1996.

КУЛЬТУРОЛОГИЯ – НАУКА ОБО ВСЕМ, ПРИ УСЛОВИИ ОСОБОГО ВЗГЛЯДА НА ЭТО ВСЕ Вадим РАБИНОВИЧ Начну с воспоминания. Лет семь или восемь назад мне случилось придумать, в самый разгар Перестройки, книгу с диковатым названием «Красная книга культуры», вышедшую в издательстве «Искусство» в 1989 г., в Москве, ответственно отредактированную И.Т. Фроловым и состоящую из прихотливо подобранных статей ярких по тем временам авторов, хотя и не без некоторых купюр, приличествующих эпохе полугласности.

Что это за название такое – «Красная книга культуры» Словно культура какой-нибудь овцебык или белый орлан Объяснюсь и с нынешним читателем, для чего коротко предпошлю дальнейшему то (или почти то), что предпослано мною восемь или семь лет назад к этой самой «Красной книге».

Но прежде – эпиграфы, кои вынесены на клапаны суперобложки (справа – стихотворение, а слева – смиренно прозаические и, может быть, близкие к философски-научным). (Риск эпиграфики достаточно велик, потому что, как правило, эпиграфы оказываются умнее ими предваряемых текстов. Но в то же время риск несколько смягчен совершенно иным замыслом составителя: не столько для умности, сколько для возможного попадания в сокрытую до поры суть дела, т.е. суть культуры, как она, может быть, высветится в свете данного эпиграфического обрамления).

Итак, вот оно – это обрамление.

Левый клапан суперобложки:

1. «Каждый культурный акт существенно живет на границах: в этом его серьезность и значительность; отвлеченный от границ, он теряет почву, становится пустым, заносчивым, вырождается и умирает» (Михаил Бахтин).

2. «Культуру нужно любить так, чтобы ее гибель не была страшна...» (Александр Блок).

3. «Культура – культ разумения» (Густав Шпет).

Вадим РАБИНОВИЧ 4. «Культура – это плодотворное существование» (Борис Пастернак).

Правый клапан суперобложки:

1. «И пыль веков от хартий отряхнув...» (Александр Пушкин).

2. «...Не надо заводить архива, Над рукописями трястись...» (Борис Пастернак).

3. «...Уж коли зло пресечь:

забрать все книги бы да сжечь...» (Александр Грибоедов: Фамусов-Сколозубу).

4. «Рукописи не горят!» (Михаил Булгаков).

Прокомментирую начертанное.

«И пыль веков от хартий отряхнув...» Так поступает восприемник пушкинского Пимена, который перепишет «правдивые сказанья». Но что означает отнестись к документам многовековой давности по-настоящему культурно Отряхнуть пыль и перенести их в более надежное место Не лишнее ли это. Переписать их, как это делал прилежный монах Можно и так Но в любом случае – прочитать их в меру нынешнего разумения, пережить чужую мысль как свою собственную. И с нею – жить дальше, сохранив ее пленительную чужесть в собственном неповторимом сознании. Сохранить как мысль открытую, и потому – культурную.

История – не только в летописи или архивном листе, но прежде всего – разумении истории: в ее материальной плотности, интеллектуальной многозначности.

Проживание факта человеческой истории, человеческой культуры вариативно. Оно регулируется личностью того, кто разумеет, и временем, в котором живет разумеющий.

Единство и единственность культуры – сущностное ее свойство. Всечеловечески универсальное и личностно индивидуальное – равноценные полюсы культуры. Всеприимность культуры определяет ее единство, сохраняя единственность каждого культурного акта, каждого значимого жеста в пространстве культуры, раздвигает это пространство, расцвечивает и озвучивает его, делает его подлинно живым – и потому всегда новым. Именно это вечно новое и наследуется. Только новое имеет традицию.

Каждому культурно осмысленному событию – «охранную грамоту», но и бессрочный пропуск на все времена во все грады и веси! С одной стороны – архивная «пыль веков», с другой – отнюдь не легкомысленное:

КУЛЬТУРОЛОГИЯ — НАУКА ОБО ВСЕМ...

Не надо заводить архива, Над рукописями трястись.

Опечатанная, под пломбой и сургучом, да еще и с инвентарным номером, культурная ценность – никакая не ценность, для жизни в культуре бесславно пропавшая. Чтить тексты культуры – дело мало почтенное. А вот читать их – совсем другое дело.

Музейный экспонат в бронированной капсуле с предупреждением «Не дышать!» и книга, зачитанная до дыр... Два аннигилирующих образа отношения к данностям культуры. Но... не сбережешь – останешься совсем ни с чем. Просто зачитывать будет нечего. Одна сплошная черная дыра...

Не потому ли «Красная книга культуры» и поставлена под вопрос Парадоксальная взрывчатость этого названия выявляет суть бытия культуры, ее жизни с нами и нашей в ней и с нею. (Об этом чуть позже.) «Рукописи не горят!» Но столь же реален (если не более) зловещий императив Фамусова. Особенно сейчас, когда само выживание человечества дискутируется как проблема далеко не академическая.

Но вместе с тем: «Культуру нужно любить так, чтобы ее гибель не была страшна...» Не странно ли В скобках А.Блок разъясняет: «...т.е. она в числе всего достойного любви». Сохранить исчезнувшее в душе и с ним, исчезнувшим, жить. И тогда ничего не пропало Только любовь способна пережить смерть своего предмета. Но она же не должна дать (должна не дать) ему умереть.

Способна и должна... (В этой связи «восстановление» – не реставрация! – Храма Христа Спасителя не что иное, как миллионнодолларовый фальшак, санкционирующий грядущие варварства).

Практик культуры творит, а теоретик разумеет. Но и воспринимающий культуру, разумея, тоже творит ее вместе с историческим автором. И тогда такой вот «монодиалог» (творящего и разумеющего в одном лице, но как бы «из двух углов») становится особенно напряженным, демонстрируя еще одно самоопределение культуры: она – «культ разумения».

Прошлое культуры, как и ее возможное будущее, живет в полнокровии настоящего, данного нам в острейших гносеологических, социальных, нравственных противоречиях, представленВадим РАБИНОВИЧ ных, однако, в гармонизированных, эстетически слаженных артефактах. Но за едва наведенной гармонией – «хаос шевелится»:

в многообразии форм, манер, жестов, поступей, поступков, взглядов, стилей – жизней. В этом (в числе иного) смысл культурного творчества. Сохранить чужую индивидуальность означает, в конечном счете, защитить человеческое достоинство, сильное в своей одинокой, незащищенной удивительности. «Застенчивость чувства» (Лидия Гинзбург) в сегодняшней неприкаянной неуютности. Но уют – не лучшая форма культурного существования. «Разумение» как мысль взрывает умиротворяющую гармонию. Но «разумение» – не только мысль. Оно еще и красота, которая всегда нова, как только что высвобожденная из бесформенной стихии. In status nascendi. Не отвердевшая... К истокам, к началам – Началу. То есть к самой культуре Именно этому мигу Восьмого дня творения, началу начинаний, собственно, и следует радоваться – чудом воспрянувшему к новой жизни слову: таинственному и утверждающему, сердечному и героическому, печальному и веселому. Удивительно и восхищенно радоваться. Как в первый раз, как в последний раз...

Но остались обойденными комментаторским вниманием бахтинские «границы». Расхожее цитирование этого места у Бахтина (как, впрочем, и многих других мест) странно разумеет под границами нечто «китайско-берлинское», разделительнопространственное, географическое. Но речь здесь идет не о культуре как ареале, а о культуре как о культурном акте; а, значит, об иных границах – меж становящимся и ставшим – в момент возникновения: из хаоса предбытия культуры – в бытие цивилизованной оформленности. Может быть, хаос предбытия культуры в момент возникновения и есть истинное бытие культуры Здесь нам понадобится еще один ряд цитатных демонстраций.

Лев Выготский: «...подлинное свое бытие язык обнаруживает лишь в диалоге... Слово умирает во внутренней речи, рождая мысль». Вновь – к началу, до поры не выразимому, с тем, чтобы вновь – к слову; близкому, но к... другому.

Алексей Ухтомский: «...Каждому положению может быть противопоставлена совершенно иная, даже противоположная точка зрения. И это начало «диалектики», т.е. мысленного собеседования с учетом, по возможности, всех логических возражений. И, можно сказать, это и было началом науки». Еще раз начало.

КУЛЬТУРОЛОГИЯ — НАУКА ОБО ВСЕМ...

Только начало встреч разноречивых, противо-речивых опытов мысли, свернутых не столько в слова-образы, сколько в словапонятия, составляющие науку как культуру. Науку о ней По сходной схеме порождающих начинаний.

Еще раз Михаил Бахтин: «Чужие сознания нельзя созерцать, анализировать, определять как объекты, вещи – с ними можно только диалогически общаться...» При-общаться... Встреча – сретенье! – опытов жизней в их складывании-раскладывании. В синхронном (а, может быть, диахронном) бытии. То есть в истории..

И, наконец, встревоженный культурой как историей – Томас Манн: «Но если говорить правду, то слово «первоисточник», особенно его первая, наиболее яркая часть, – не совсем точно; ведь поврежденные эти таблички являются копиями... а подлинник был на добрую тысячу лет старше... однако и этот подлинник тоже собственно был не подлинником, если присмотреться получше. Он и сам уже был списком с документа, бог весть какой давности... Мы могли бы продолжить эту цепь, не смея надеяться, что нашим слушателям и так уже ясно, что мы имеем в виду.

Итак, без боязни вниз!». В культуру как в историю культуры.

Но как причаститься к источнику – про-изведению в его начале, в оформлении его из хаоса, подобно Афродите из морской пены; к слову, вышедшему из внутренней речи, но и норовящему, по Выготскому, вновь в нее кануть, т.е.... умереть Произведение – текст: текст – произведение...

В самом деле, произведение окаменевает в тексте (вместе со своим историческим автором), умирает... Вторую жизнь (много жизней) ему дает читатель (много читателей), вновь возвращая текст в пред-творческое его состояние:

Останься пеной, Афродита! И, слово, в музыку вернись! (Осип Мандельштам) Читатель становится как бы со-автором исторического автора.

Образовывается вместе с ним. Время читателя и время автора в миге сотворчества встречаются. Оба живут не в бытовом – в историческом времени, в истории культуры, в совместных жизненно-художественных опытах Восьмого дня творческого созидания. Восьмого дня, длящегося тысячелетия – до, после и сейчас;

там, но и здесь. Всегда... Оживают... текст и его автор, текст и Вадим РАБИНОВИЧ его читатель (он же теперь и со-автор). Встречи этих уникальных опытов, их взаимообразующий диалог и есть культура, ее история; совместная жизнь сознаний, жизнь культур в их со-бытии – в их единстве и единственности. [Здесь необходимы отсылки к фундаментальным обдумываниям культуры (истории культуры) как диалога культур: М. Бубер, Л. Выготский, М. Бахтин (предшественники) и В. Библер.] Текст чтут, а произведение читают. Почитатель становится читателем. Гете говорил: нужно умереть, чтобы иметь много жизней.

Что это значит – Умереть в артефактах цивилизаций, чтобы ожить в культурах как в творящих жизнях.

«Акт чтения как жизненный акт» (Мераб Мамардашвили).

Но произведению и тексту как произведению предшествует творческое обретение в себе-индивиде автора и в себе-индивиде читателя.

Pages:     | 1 |   ...   | 34 | 35 || 37 | 38 |   ...   | 62 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.