WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 25 | 26 || 28 | 29 |   ...   | 62 |

Ритмика телесного проживания рассматривается как подсказывание ритма чтения и соответственное предопределение ритмики письма. Воплощая стратегию представления телесности, чтение и письмо оказываются следующими за материалом. Не мысль, которой открыта телесность и известны пределы выразительных возможностей, осуществляет себя в письме, а телесность, представляя собственную ритмику, предопределяет письмо. Мета-физика письма оказывается глубинно предопределенной единством телесности, желания которой – и прежде всего первичное желание письма – понуждает осуществиться письмо как послание.

Так телесность-как-феномен постепенно перемещается в то пространство, в котором она предстает телесностью-как-ноуменом. И эта ноуменальная телесность создает собственную мета-физику.

И «поэтический язык», и литературность, и эстетический объект, и форма, структура, гештальт... – и методология автономных культурных рядах, а в конечном счете, видимо, и идея жизненного мира могут быть поставлены в соответствие с самодостаточной те Кундера М. Бессмертие. СПб,. 1996.

Алексей ГРЯКАЛОВ лесностью. Речь, конечно, не идет о выстраивании некой унифицированной систему представлений – всякое подведение под общность не только упрощает ситуацию, но и скрывает в себе опасность гносеологического господства. Речь идет о выявлении не всегда очевидных тенденций представления мира через письмо – о представлении сущностей мира, а в конечном счете – о попытке представления самой возможности представлений.

Приобщаясь к телесности-как-ноумену, сознание не может справиться с той ужасающей тайной, которая открывается на плоскости – приходит на-встречу. И телесность, оказываясь непредопределенной, требует в отношении к себе постоянно воспроизводимого вопрошания, выходящего за пределы любой идеологизированной философской или литературной конструкции, и может служить порождающей моделью современного творчества и его понимания.

В классической ситуации взбунтовавшаяся телесность объявлялась вне-разумной, – необъяснимость открывалась сразу же за очевидными пределами объясняющей схемы. Телесность, оказываясь вне пределов схемы, как бы переставала быть собой и становилась чем-то чуждым самой себе. Она открывала такое состояние, которое было непереводимо на язык переживающей души, объясняющего рассудка и осмысливающего человеческое предназначение разума.

Но даже отрываясь от объяснения, телесность парадоксально не утрачивала определенности – она оставалась схваченной в отрицательных определениях.

...Вопрос о глубине и плоскости связан с современным состоянием культуры, которое может быть представлено фигурой, одновременно содержащей неограниченное движение вдаль и одновременно же движение по кругу.

Может ли понимание культуры и творчества – а во многом и самое творчество – быть ограниченным сферой семиозиса И возможен ли выход аналитического усилия за пределы символического Аналитическая работа сводится к перебору и классификации виртуальных построений Ограничен ли смысл размышлений о культуре в ситуации постсовременности совокупностью регистрирующих усилий того, что происходит или может произойти И если так, то не станет ли размышление о культуре дурной бесконечностью регистрирующих усилий..

А. Грякалов, ПУСТЫЕ МЕСТА: ТОПОГРАФИЯ Анна МАТВЕЕВА Семиотике культуры с самого начала пришлось отграничить себя от ее семантики, сменить вертикальное направление – прояснение глубинных символических связей – на горизонтальное, знаковое измерение. Эта перемена – не что иное, как ответ на веление времени.

Она возникает в момент (кажущегося) упразднения иерархии культурных означающих, символической системы – в тот момент, когда умолкает любой высший голос. Поле, в котором работает семиотика – это организация культуры, не подотчетная иерархическому принципу, не отсылающая к символическому гаранту, который удерживал бы всю иерархическую пирамиду в подобающем ей вертикальном положении. Как только символический центр самоустраняется, растворяются вертикальные «силовые линии», направленные к нему – векторы символических отсылок, задающие тонус культуры – и вся структура как бы опадает, сплющивается до состояния ровного горизонтального поля1. Теперь нас интересуют отношения в этом поле: какие взаимодействия в нем осуществляются, но прежде того – между кем и кем В вертикальной символической структуре верховным обладателем голоса был бы символический центр (Бог, Абсолютный дух, Труд, Сексуальность...), говорил он или всякое говорение осуществлялось с его высочайшего позволения. Он – единственное «кто» в своем мире, и он же санкционирует любую становящуюся в этом мире самость. В его отсутствие сам вопрос «кто» становится проблематичным; раздающиеся голоса не отсылают ни к лицу, ни к лицам. Горизонтальная, сетевая схема культуры – система мест, и понятие места, topos, будет здесь ключевым. Система рабочих мест, мест сборки: все культурное предприятие с успехом описывается как производство. Его сырье – недифференцированная масса событий, фактов, переживаний; его инструменты – дискурсивно означенные позиции и позы, жесты присвоения и переозначения; продукция Возможно, присутствует даже некий императив горизонтальности: символические структуры типа «высшее/низшее» заведомо кодированы как скомпрометировавшие себя, как не работающие; апелляция к ним расценивается как дурной вкус и обречена на поражение.

Анна МАТВЕЕВА – весь набор социальных и культурных категорий: модусы проживания, формы речи цивилизованного человека.

«Рабочие места» культуры семиотически пусты: они лишены какого бы то ни было собственного содержания и безразличны к содержаниям, попадающим в них. Собственно, эта пустота и позволяет им функционировать, предоставлять место тому, что должно случиться как событие. Но: эти пустые места обладают вполне четким функциональным описанием, определенным образом действия. Попадая в такое «пустое место», любой фрагмент хаотически движущейся массы содержаний подвергается коренной обработке, в результате которой ему приписывается определенный статус и модус потребления: он маркируется в соответствии с тем или иным кодом.

И становится посланием, вбрасывается в обращение, в обмен. Потребитель этого продукта владеет набором отмычек к этому коду:

полноценный потребитель – грамотный потребитель. Владение кодами равнозначно членству в данной культуре, а на более детальном уровне – еще и в том или ином числе субкультур внутри культуры основной. В силу своей социальной и культурной идентификации (писатель, ученый, критик, телезритель...) каждый владеет определенным числом поз, числом мест в производстве и потреблении, совокупностью исполняемых функций. Что производится – Значение.

Здесь следует различать между производством и осуществлением. Производится значение, неоформленный поток становится текстом, подлежащим чтению; но одновременно в акте перекодировки осуществляются некоторые иные стратегии неязыкового свойства.

Они носят политический и экономический характер: власть и валоризация. Власть принадлежит дискурсу, которым отмечены эти пункты семиотической переработки (каждая из них и есть место легитимации определенного дискурса) и который наделяет выхваченный фрагмент Weltlauf необходимой формой и функциями, «торговой маркой», а своих агентов – как производителей, так и потребителей – сообразным с их положением образом действия, мысли и речи, но прежде всего – правом на речь или отсутствием такового.

Обратной стороной этого производства является манипуляция ценностями. До работы дискурса о ценности речи не идет: недифференцированный поток подлежащих артикуляции содержаний, будучи сырьем, оценивается по самой бросовой оптовой цене (мусор повседневности). Ценность его многократно возрастает, когда мы имеем дело с готовым продуктом, носителем того или иного институционального статуса; по сути дела, ценится именно этот статус, занимаемое (престижное) место.

ПУСТЫЕ МЕСТА: ТОПОГРАФИЯ Два следующих примера выхвачены из лексической топографии почти наугад. В целом они, как и все остальные, мало отличаются друг от друга: в них происходит одна и та же работа, отправляются одни и те же властные процедуры. Только название различает их; и этого достаточно. Потому что название – это то, чем они могут поделиться с производимыми культурными фактами, это имя власти, знак принадлежности к сфере особого внимания, работающий по принципу аристократического титула. Теперь посмотрим, как это выглядит в действии.

Рабочее место 1. Журналист Рабочее место журналиста – одно из многих в этой структуре.

Воспринимая поток информационного сырья, в котором все составляющие равноценны (точнее, равно неценны: до обработки, до журналистской подачи и публикации все они не существуют как информация, не предназначены для всенародного восприятия и в этом смысле не стоят ломаного гроша), он выдает конечный продукт: информацию. Этот продукт предложен как информация к сведению, он готов к потреблению. Такой статус налагается на него его местом: газетной статьей, телевизионным репортажем. Место в высшей степени привилегированное: оно настоятельно требует внимания; в действие вступает императив принятия информации, причем совершенно неважно, какой именно информации, насколько она важна для конкретного потребителя и уж тем более – насколько она истинна. Любая поданная в печатном виде информация найдет благодарного читателя, будет принята, встроена в персональный "банк данных" потребителя. То, что сделано и подано журналистом, вопервых, обладает властью над потребителем, завладевает его вниманием (в этом смысле масс-медиа оправдывают свое название «четвертой власти», возможно, более непосредственной и настоятельной, чем первые три). Во-вторых, газетный лист и телеэкран представляют собою место осуществления истины. Массовый человек знает, что «газеты всегда правы» и что «зря не напишут», он верит журналисту охотнее, чем собственным глазам. Милан Кундера в «Бессмертии» показывает эту структуру, присущую информационному обществу в отличие от общества традиционного: его бабка, прожившая всю жизнь в моравской деревне, знала на собственном живом опыте все составляющие Lebenswelt – как строят дом, как убирают урожай и пекут хлеб, что происходит в ее деревне и в соАнна МАТВЕЕВА седних, «и ничто не могло убедить ее, что моравское земледелие процветает, когда дома было нечего есть»; наш же современник, сосед писателя, чиновник, проводящий свой день в конторе, о происходящем узнает из газет «и, прочитав о рекордном падении уровня преступности во Франции, он на радостях откупоривает бутылку шампанского, не зная, что на его же улице за последнюю неделю было совершено три ограбления и два убийства». Общество перешло от знания к информированности, и в отличие от знания, которое может приобретаться только от первого лица, в персональном опыте каждого, информация поставляется теми, у кого это входит в прямые обязанности. Журналист, таким образом – фигура, причастная власти и знанию.

При этом непосредственный опыт, разумеется, продолжает существовать, он осуществляется на микроуровне, на уровне непосредственно данной повседневности, которая стоит на порядок ниже макроуровня массовой информации и иногда заглушается, «забивается» последним. Не следует думать, что непосредственный личный опыт в какой-то момент так низко пал; он остался на том же экзистенциальном месте, на каком находился и в традиционном обществе. Современность не низвергала его, но надстроила над ним область своей власти, информационную империю. Акцент (и доверие) сместились на этот новый пласт как энергетически и идеологически более мощный. Жизненный мир массового потребителя гетерохронен: он задействует традиционные матрицы наряду с новыми, но полагает им определенный ценностный порядок. Поэтому любое событие отказа от этого порядка, жест недоверия, утверждающий примат непосредственного личного знания над санкционированной культурной властью информацией, выбивает сделавшего этот жест из рядов общества массового потребления. Нарушитель утверждает себя как владельца определенного содержания, в противовес нормальному потребителю – пустой восприимчивости, поглощающей все, что предлагают ей имеющие право предлагать, лишенной механизмов контроля, собственной цензуры (как и вообще инстанции собственного).

Рабочее место 2. Произведение искусства Что такое произведение искусства Каким образом оно существует, продолжает существовать, когда само понятие искусства, каПУСТЫЕ МЕСТА: ТОПОГРАФИЯ жется, либо расплывается в наэлектризованном воздухе, либо становится предметом антиквариата Я говорю о том, что за неимением лучшего обозначается беспомощным термином «современное искусство» (contemporary, в отличие от modern, модернизма, то есть авангардов). Искусство, распрощавшееся с изобразительностью, функционирует как пустое место:

как место произведения искусства, санкционированное культурным архивом (музей, выставка...) и как поза художника. В этот топос может быть помещен принципиально любой объект, чему бы он ни принадлежал – «природе», повседневности, науке или даже уже случившемуся искусству; все, попадающее сюда, приобретает статус произведения, object d'art. Вот именно, объект: сырой материал, предмет переработки. Эта переработка являет собою переименование, точнее даже – переход от имени нарицательного (предмета) к собственному имени: имени художника. Поэтому не играет какойлибо значимой роли частная техника присвоения: это может быть с равным успехом как изображение, так и непосредственное заимствование, когда художник ставит под «найденным» свою подпись.

Подпись, жест автора, перемещающий свой объект из пространства Lebenswelt в пространство выставки – то есть в архив, в собрание художественных ценностей – и есть произведение искусства par excellence; искусство имеет дело не с символическим, а со знаковым полем, его работа – переозначение.

Pages:     | 1 |   ...   | 25 | 26 || 28 | 29 |   ...   | 62 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.