WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 52 | 53 || 55 | 56 |   ...   | 80 |

В 1547 г. в соответствии с греческими канонами образ «Царя» был наполнен сакральным смыслом: при венчании было совершено церковное таинство миропомазания – теперь «Государь» представал перед своими подданными Божьим помазанником. Как считает А.В. Буганов, и в дальнейшем «в основе монархизма как существенного проявления народного сознания лежало прежде всего восприятие царя как помазанника Божия»4.

Теократический смысл царского звания прослеживается и в одной из жанровых разновидностей русского народного легендарного эпоса. Речь идет о сказаниях, имеющих в своей основе сюжеты об избавителях (т.е. о появлении силы, способной осуществить идеалы крестьянской «Правды»). Как известно, «избавителем» в представлениях крестьян не мог стать обычный, рядовой человек или типичный герой (богатырь, стрелец и т.п.), в его образе должен был угадываться сакральный смысл, подчеркивающий его божественное происхождение и исключительность (т.е. невозможность повторения, дублирования). Естественным образом подобные легенды порождали институт самозванничества, а роль «избавителя» доставалась «царевичу» с «царскими знаками», что еще раз доказывает значимость образа в мировосприятии крестьянства. По мнению К.В. Чистова, самые ранние из русских преданий о «возвращающихся избавителях» относятся к концу XVI – началу XVII в., а завершают 250летний период их существования легенды о Лжеконстантине, имевшие хождение в том числе и в Среднем Поволжье в 1826 – 1863 гг. 5 И в Кандиевском восстании г. тоже был свой «избавитель». Леонтий Егорцев, крестьянин с. Высокое Чембарского уезда Пензенской губернии, принадлежавший к секте молокан, назвался великим князем Константином Павловичем6. Восставшие крестьяне с. Бездна Спасского уезда Казанской губернии говорили карателям: «Мы одни за царя, будете стрелять в самого государя Александра Николаевича»; «Царская кровь течет, в царя стреляли»7.

К.В. Чистов завершает легендарный период в истории социальной утопии 60ми гг. XIX столетия. А как изменилась наполняемость идеального образа «Царя» в начале XX в. в представлениях (по выражению В.П. Булдакова) самого реликтового сословия Какой смысл, значение и положение в повседневной жизни русского крестьянина сохранил или приобрел вновь этот символ в условиях острейшего социально-политического кризиса и революционных потрясений Последние два элемента в цепи упрощенно-схематизированных представлений о строении социального бытия: «мир» – «Царь» – «Бог», воспринимались в общественIII Мер ш инс ие на чные чтения ном сознании нераздельно-взаимообразно. Идея параллелизма двух ликов власти: «монаршей» и «божественной» пришла на Русь из Византии. Однако понятие о мессианском предназначении русского монарха, появившееся в ходе распространения концепции «Москва – Третий Рим», кардинальным образом изменило ее содержание. Из обозначения должности верховного правителя слово «Царь» превратилось в имя собственное, которое стало трактоваться как «одно из божественных имен – наименование человека царем могло приобретать в этих условиях мистический смысл»8.

«Разрушение общины», провозглашенное целью государственной экономической политики, военные испытания, выпавшие на долю России в начале XX в., в представлениях родового сознания оценивались как вызовы, идущие извне, и сопряженные со смертельной опасностью для общинного мироустройства. Проявления социокультурного кризиса оказывали деструктивное воздействие, угрожающее распадом иерархичности всех человеческих отношений в общине, что, по мнению С.В. Лурье, составляло одну из постоянных психологических установок крестьянской этики. Не осталось неизменным и содержание монархических представлений большинства населения империи.

Вопрос о начале процесса десакрализации власти, размывания «харизмы» царского образа и по сей день остается открытым. Если следовать общей идее относительно параллелизма понятий «Царь» и «Бог», то в системе социально-иерархических ценностей массового сознания нравственная девальвация любого из этих элементов могла носить необратимый характер. Так, по мнению С.В. Лурье, «воспроизводство личностного сознания»9, имевшего религиозную окраску, в крестьянской среде было серьезно нарушено во второй половине XVIII в., когда одним из указов Екатерины II в отношении русской православной церкви был сокращен штат монастырей и из России было удалено большое количество монахов, принадлежавших «к исихастской, чисто православной традиции». Поэтому XIX в., особенно его конец, был «гораздо более языческим, чем XVII и XVIII, поскольку происходило разрушение христианских компонентов родового сознания русской общины»10.

Многие исследователи справедливо полагают, что «момент истины» для массовых настроений наступил в эпоху Великих реформ и был связан с появлением «синдрома» ожидания «царской милости» насчет земли. Говоря о феномене русского терроризма и причинах его возникновения во второй половине XIX в., О.В. Будницкий не случайно в числе прочих условий называет своеобразие политического устройства России («персонификация власти и сакральность фигуры царя»). Ввиду особой значимости данного образа в родовом сознании российского крестьянства и события 1 марта 1881 г. приобретают «антихаризматическую окраску». «Двигатель десакрализации» был запущен. «Царя можно убить» – этот тезис стал первым толчком разрушения мистического ореола вокруг личности императора11. Как знать, может реализованная попытка цареубийства и стала тем краеугольным камнем, изъятие которого вывело систему представлений из состояния стабильности и равновесия. Но, даже согласившись с этим положением, было бы слишком поспешным прогнозировать незамедлительные результаты. Называя менГ манитаристи а о менталитете и общественном сознании россиян тальное «тюрьмами времени большой протяженности», Ф. Бродель подчеркивал в первую очередь особую статичность и неизменность на протяжении значительных периодов времени базовых установок общественного сознания. Поэтому коллективный образ, записанный в социальной памяти на уровне архетипического основания, не может подвергнуться сиюминутному разрушению. В основе изменений его знаковых характеристик лежит длительное воздействие негативного опыта, не соответствующего принципам функционирования родового сознания.

В общем ряду источников, позволяющих документально засвидетельствовать определенную трансформацию монархического идеала в начале XX в., следует выделить прежде всего две основные группы: благодарственные адреса в приговоры, составляемые и направляемые волостными сходами на имя Высочайшей особы по различным поводам (в связи с Русско-японской войной, манифестами 1905 г., террористическими актами и пр.), а также рапорты уездных исправников о совершаемых государственных преступлениях, связанных с нанесением оскорбления чести и достоинства царствующей династии.

Анализ положительных высказываний в отношении «Царя-Батюшки», зафиксированных в коллективных обращениях, свидетельствует о сохранении в целом архаического содержания образа «Царя» в системе крестьянских представлений о социальной иерархии. В частности, 3 марта 1905 г. был составлен приговор волостного схода Макаровской волости Саранского уезда Пензенской губернии, появление которого было вызвано убийством великого князя Сергея Александровича. В своем обращении крестьяне отмечали: «...во время войны, усугубляющейся еще и внутренними врагами в нашей матушке Руси, добивающимися какой-то свободы и равноправия. Не помысли и не по сердцу это нам, крестьянам, привыкшим жить в захолустных селениях и деревнях мирно и спокойно, ибо мы довольны Твоим законом и порядком, неоднократно пользовались изливаемыми на нас от Тебя Кормилец Батюшка Наш Царь милостями в неурожайные годы и прочие...»12 Здесь мы находим отпечатки традиционного представления крестьян о теологичности происхождения царской воли («Правда божья, а суд царев», «Правда божья, а воля царская», «Воля царя – закон»)13, что не позволяет усомниться в прочности позиций православного этического идеала в народном сознании. По-прежнему в выражении своих верноподданнических чувств крестьяне не чужды патерналистским убеждениям, говоря о «беспредельной преданности и готовности на защиту Престола и Отечества жертвовать собой и своим имуществом»14.

Безусловно, не следует полностью принимать на веру содержание подобных документов, признавая адекватность написанного подлинным суждениям и представлениям крестьянства. Поводом, внушающим сомнения и опасения в истинности сказанного, можно назвать возможность проявления своего рода социальной мимикрии (т.е. воспроизведение ставших традиционными эпитетов и обращений к царствующей персоне, функционирующих в официальной культуре), или формальное признание необходимости подтверждения любви и благодарности (привычные образы, утратившие прежний смысл) и пр.

III Мер ш инс ие на чные чтения Однако отрицать сохранение силы воздействия знаковых образов, связанных с именем «Монарха», на массовое сознание не представляется возможным. Об этом свидетельствуют и архивные документы. Так, в феврале 1907 г. от «бывших» нижних чинов Маньчжурской армии из крестьян с. Атемар Саранского уезда Пензенской губернии в адрес «Государя Императора» поступило обращение «с выражением верноподданнических чувств» и поднесением иконы. Адрес этот был возращен императором с собственноручно сделанной надписью: «От имени сына моего, приемника нижних чинов бывшей Маньчжурской армии, благодарю за присланную в благословение икону»15. Прибытие памятного документа в с.

Атемар 18 февраля 1907 г. было обставлено местными властями с «возможной торжественностью». После окончания литургии в сельском храме было совершено молебствие о здравии и благоденствии императорской фамилии. Земский начальник поздравил собравшихся нижних чинов и произнес здравницы в честь всех присутствующих, а адрес, помещенный в рамку, был вывешен в волостном правлении на видном месте. Поражают масштабы описываемого мероприятия.

На площади перед храмом собралось более 2,5 тыс. зрителей. «Во всем был полный порядок и на население торжественное возвращение адреса произвело очень сильное впечатление»16.

Н.Н. Сперанский в своем очерке, посвященном крестьянскому движению в Самарской губернии в 1905 – 1907 гг., также подчеркивает устойчивость смыслосодержаний царского «образа», ничуть не пострадавших и от воздействия революционной агитации и пропаганды17. В подтверждение автор приводит высказывание помощника начальника Самарского ГЖУ по Бугурусланскому и Бугульминскому уездам о том, что к весне 1905 г. среди местного крестьянства получили широкое хождение в том числе следующие слухи: «скоро будут бить студентов и всех вообще образованных людей, чтобы они не бунтовали против веры христианской и не шли против царя»18.

Образ «студента» в годы первой русской революции в символах родового сознания был носителем, безусловно, демонического начала, разрушающего каноны действительности: «разве ты не слыхал, что студентов гонят из университетов за то, что они не хотят подчиниться старым законам, а требуют нового...»19.

Вместе с тем, кроме восхваления «неусыпной отеческой заботливости возлюбленного Монарха», приговоры такого рода дают ценнейший материал о содержании массовых ожиданий в данный период времени. Если речь идет о «манифесте», то непременно о даровании «милостей» народу. Чувство благодарности присутствует в адресах не само по себе, а в качестве ответной реакции «за сложение долгов», «за Царские милости по выдаче продовольственной и семенной ссуды».

Очень интересное высказывание содержится в приговоре крестьян Крыловского общества Чембарского уезда Пензенской губернии, составленном общим собранием 21 августа 1905 г. в связи с обнародованием «Положения» об утверждении Думы. «Призыв выборных людей», по мнению общества, «должен повести к столь желанному единению Царя с народом»20. Таким образом, в рамках сохранившегоГ манитаристи а о менталитете и общественном сознании россиян ся в крестьянском массовом сознании идеала социального мироустройства по принципу патриархальной семьи «Монарх» выполнял роль «большака» и соответственно в ответ на полное подчинение своей власти был обязан проявлять отеческую заботу о своих подданных. Это утверждение позволяет расшифровать и «ожидания» последних. На наш взгляд, здесь присутствует надежда на возможное осуществление крестьянского идеала «Правды», т.е. предельно-совершенного состояния рода человеческого в ближайшем будущем. Ведь народ вверял свою волю в руки воли «Высшей», которая и наделяла властью «Монарха» («Душой Божьи, телом государевы»). И вместе с тем, по мнению А.В. Буганова, ограничение «воли» было обоюдосторонним. Царь в представлениях народа отнюдь не был облечен властью абсолютной, он осуществлял государственное служение как послушание, «отрекаясь от личной воли»21.

Каких же «милостей» могло ожидать крестьянство после отмены выкупных платежей Что означало страстное желание «единения Царя с народом» Еще в 1881 г. в одном из своих знаменитых писем А.Н. Энгельгардт приводит реплику одного из представителей крестьянского сословия: «Читали, – скажут, – в волости бумагу насчет земли». «Насчет «милости» бумага пришла, равнять будут». «Все ждут милости, – писал А.Н. Энгельгард, – все уверены – весь мужик уверен, что милость насчет земли будет, что бы там господа не делали»22. В основе этой мужицкой веры лежало убеждение в том, что это Царь хочет, чтобы «всем было равно», только «мир да Царь не эгоисты», потому что всех Царь «одинаково любит, всех ему одинаково жалко», потому что «функция Царя – всех равнять»23.

На этом же убеждении строились и доводы «косника Ивана Семенова», распространявшего слухи о грядущем «черном переделе» в Пензенском уезде в 1902 г.

В с. Белокаменке некоторые крестьяне «уверовали пропаганде» и отказались брать «землю из доли» в местном имении. В ходе дознания, проведенного уездным исправником, выяснилось, что косник Иван Семенов читал в селе неграмотным крестьянам «газетку», в которой якобы сообщалось (по показаниям крестьянина И. Синявина), как «приезжал Государь к ним в Курскую губернию и говорил с волостными старшинами и сельскими старостами о земле, что землю от помещиков можно отбирать не грабежом, как было в некоторых губерниях, а законом, и обещал крестьянам не оставить их своим попечением...»Здесь же явно ощущаются отголоски легендарных повествований об «избавителях», хотя бы и в виде реально действующего императора, снизошедшего до общения с народом без посредников. Разрозненные элементы утопических представлений, уже утративших состояние целостности «образа», тем не менее помогли создать впечатление истинности распространяемой информации, подкрепляемое, впрочем, и традиционными средствами повседневной практики («косник побожился, что не врет»).

Pages:     | 1 |   ...   | 52 | 53 || 55 | 56 |   ...   | 80 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.