WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 7 | 8 || 10 | 11 |   ...   | 14 |

Следует однако помнить: диктат идеологии в советское время был возможен не только из за страшных репрессий. Отчасти он получил распространение и как резуль тат непривычности к свободе и тяготения к тому, чтобы кто то вел и отвечал за ход жизни. И здесь проявляет себя закономерность, которую подметил А. Ахиезер: в Рос сии он насчитал семь этапов перехода от авторитарности к демократическим преоб разованиям (Ахиезер А. С. Россия: критика исторического опыта. Т. 1). Однако пос ле демократических реформ Россия скатывалась обратно к авторитарности. Выско чить из этого круга может помочь искусство.

А. М. Мелихов, член Союза писателей Санкт Петербурга, зам. главного редактора журнала «Нева» Хижина дяди Антона Рассказывают, что, принимая Гарриет Бичер Стоу в Белом доме в 1862 г., Авраам Линкольн пошутил: «Так вот та маленькая женщина, которая вызвала такую боль шую войну!» Но в этой шутке, возможно, было гораздо больше правды, чем казалось самому президенту. Серьезные политики, серьезные аналитики, серьезные истори ки слишком часто смотрят на историю как на историю борьбы за материальные ре сурсы, не замечая того, что она еще и в огромной степени есть история зарождения, становления, борьбы и упадка коллективных фантомов, коллективных иллюзий, кол лективных грез. И в этой борьбе незримое воздействие художественной литературы на общественный образ мыслей, образ чувствований, по крайней мере, образованно го слоя, замечается далеко не всегда на фоне открытой политической борьбы за зри мые, наглядные предметы.

50 А. М. Мелихов В борьбе за умы и сердца необразованного слоя близкую роль играют слухи, сплет ни, мифы однодневки, и не только однодневки, но проследить за ними неизмеримо труднее — так часто они исчезают без следа или в лучшем случае оставляют след в форме других слухов и преданий. Роль же литературы как творца коллективных ил люзий современники зачастую ощущают гораздо более остро, чем историки. Можно спорить, почему два наиболее мощных русских гения — А. С. Пушкин и Л. Н. Тол стой — в своих наиболее зрелых произведениях практически не коснулись так назы ваемых ужасов крепостного права, — быть может, обоим казалось, что всякий мир по своему гармоничен, что сломать легко, а улучшить чрезвычайно трудно, — одна ко их радикальные оппоненты в такие тонкости входить не желали, они стремились обесценить, дискредитировать примиренческие шедевры. Какая может быть энцик лопедия русской жизни без крепостного права, негодовал Д. И. Писарев по поводу «Евгения Онегина». «Тогда славяне жили тихо, постилась каждая купчиха, но чтоб крестьян пороли лихо, застенки были, Салтычиха, все это сон пустой», — так паро дировал «Войну и мир» Д. Д. Минаев.

Это были уже, так сказать, выстрелы назад, по поверженному врагу. А «Хижина дяди Тома» была задействована против уже пошатнувшегося, но еще сильного врага.

В 1858 г. журнал «Современник», в котором задавали тон Н. А. Некрасов и Н. Г. Чер нышевский, разослал читателям русский перевод «Хижины» в качестве приложе ния к журналу. В период острой политической борьбы на художественную литературу всегда смотрят с чисто утилитарной точки зрения — «за» она или «против». Изобра жение русского крестьянина несчастным и беспомощным Антоном горемыкой пред ставлялось простым и очень сильным аргументом в сложнейшем вопросе.

Сложнейшем, но решенном радикальной интеллигенцией задолго до его практи ческого разрешения. К сожалению (или, может быть, к счастью — ведь в против ном случае не исключено, что все трагические вопросы исторического масштаба так и стояли бы без движения), вождями общественного мнения очень часто становятся деятели бескорыстные, но и безответственные, склонные рассуждать в терминах этических принципов, а не в терминах реальных последствий, склонные заменять знания совестью, пребывающие в плену той иллюзии, что из добрых намерений не может проистечь особенно страшного зла, — хотя вся история Нового времени гово рит об обратном.

Но, похоже, главной общественной иллюзией было не то, что крепостное право должно быть уничтожено как можно быстрее, а то, что вопрос этот прост и не нужда ется в тщательном обдумывании и долгосрочных мерах предосторожности; интелли гентным радикалам казалось: то, что безоговорочно осуждается нравственным чув ством, должно быть и уничтожено без долгих разговоров. Даже такой скептический мыслитель, как А. И. Герцен, с гордостью вспоминал, что единственное, на чем он всегда настаивал с полной определенностью, была отмена крепостного права. Но я не могу припомнить никаких его серьезных размышлений о том, что за этой отменой последует.

Любопытно, что генерал Л. В. Дубельт после объявления манифеста записал в своем дневнике: теперь у нас появится пролетариат и пойдут революции, как во Фран ции (хотя и он не предполагал, что примерно через поколение российская револю ция надолго затмит славу Франции как классической страны социальных потрясе Хижина дяди Антона ний). Я вовсе не хочу сказать, что Л. В. Дубельт был умнее А. И. Герцена или что он был в большей степени озабочен судьбами России. Скорее всего, дело было в том, что как практик он привык больше думать о последствиях, чем о принципах, как это свойственно писателям, профессионально пребывающим в мире грез. Что естествен но, нормально и даже хорошо, если не понимать их грезы как буквальное руковод ство к действию.

На этом фоне даже удивительно, что в романе простодушной миссис Бичер Стоу, кроме морального негодования, встречаются все таки и размышления о трудностях выхода негров из рабского состояния. «Закоренелый деспот» Альфред, кажется, не совсем без оснований уверяет, что «его рабам живется лучше, чем большинству на селения Англии, — еще неизвестно, что хуже: когда детей твоих продают или когда они умирают у тебя на глазах голодной смертью».

Благородный Сен Клер выражается более мягко: «Но, если мы освободим своих рабов, кто займется ими, кто научит их использовать дарованную им свободу на бла го им самим Мы слишком ленивы и непрактичны, чтобы воспитать в бывших не вольниках любовь к труду, без которой они не станут настоящими людьми. Им при дется двинуться на Север, но признайтесь мне откровенно: много ли найдется людей в Северных штатах, которые захотят взять на себя роль их воспитателей У вас не жалеют денег на миссионеров, но что вы скажете, когда в ваши города и поселки хлынут чернокожие Вот что меня интересует! Если Юг освободит своих рабов, со изволит ли Север заняться их воспитанием» Размышления эти не бог весть какие глубокие, но в русской литературе, кажет ся, не встретишь и таких. Насколько виною тому была цензура и насколько, так ска зать, родовая легковесность литературных радикалов Все мы в юности сладостно содрогались от того образа России, который неистовый Виссарион обрисовал в зна менитом письме Н. В. Гоголю: «Она представляет собой ужасное зрелище страны, где люди торгуют людьми, не имея на это и того оправдания, каким лукаво пользуют ся американские плантаторы, утверждая, что негр не человек». «Самые живые, со временные национальные вопросы в России теперь: уничтожение крепостного пра ва, отменение телесного наказания, введение по возможности строгого выполнения хотя тех законов, которые уж есть. Это чувствует даже само правительство… что доказывается его робкими и бесплодными полумерами в пользу белых негров и ко мическим заменением однохвостного кнута треххвостною плетью».

Что Карфаген, то бишь крепостное право должно быть разрушено, было ясно всем благородным людям, и в правоте их сомневаться трудно; но о том, что из этого полу чится, задумывались, кажется, немногие — мало кому хотелось прослыть ретрогра дом в глазах всех порядочных людей. Н. В. Гоголь так и не решился отправить В. Г. Бе линскому свой ответ, впоследствии реконструированный из клочков: «Что для кресть ян выгоднее, правление одного помещика, уже довольно образованного, который воспитался и в университете и который все же, стало быть, уже многое должен чув ствовать, или быть под управлением многих чиновников, менее образованных, коры столюбивых и заботящихся о том только, чтобы нажиться Да и много есть таких предметов, о которых следует каждому из нас подумать заблаговременно, прежде нежели с пылкостью невоздержного рыцаря и юноши толковать об освобождении, чтобы это освобождение не было хуже рабства».

52 А. К. Секацкий Но увы — о слишком многих предметах не подумали заблаговременно… Хотелось бы понять: что было причиной недостаточной подготовленности «эман сипации», в какой степени здесь сыграли роль объективные обстоятельства (непо мерная сложность вопроса, непреодолимые интересы каких то социальных сил, отсут ствие достаточных ресурсов), а в какой коллективные фантомы, коллективные ил люзии, в которых пребывали и верхи и низы А. К. Секацкий, кандидат философских наук, доцент кафедры социальной философии философского факультета Cанкт Петербургского государственного университета Крепостное право в истории «чрезвычайной государственности» России Уважаемые коллеги, должен признаться, что я узнал для себя много нового и ин тересного, что очень приятно, но остаются какие то вопросы и более конкретного и более общего свойства, которые, на мой взгляд, по прежнему делают эту проблему отмены крепостного права достаточно мистической.

Прежде всего следует обратить внимание на следующее обстоятельство. Россия всегда была крайне смелой по отношению к экспериментам. Попросту говоря, экспе риментирование было неким непрерывным национальным занятием, по крайней мере, с того момента, как ушел последний царь батюшка Алексей Михайлович и появился первый царь дедушка с его потешными войсками, Петр I, и в дальнейшем именно этот тип своеобразной монархической власти преобладал.

Каких только экспериментов ни проводилось, начиная со строительства ледяно го дома, отнявшего у тогдашнего бюджета Российской империи примерно треть, не говоря уже про бесконечные реформы Петра, про тотальную регламентизацию Пав ла, про попытку инсценировать теоретические идеи утопического социализма не посредственно в России народовольцами. А уж про революцию и про идею мировой революции и говорить нечего. Везде одни сплошные эксперименты.

И на этом фоне поразительная робость в отношении отмены крепостного права не может не поражать. Что тут было такого особенного, что именно устранение этой личной зависимости, не имевшей прямых экономических привязок (основное содер Крепостное право в истории «чрезвычайной государственности» России жание было достаточно свободно связано с экономикой), так тормозило этот про цесс И тем не менее, начиная по крайней мере с Екатерины, создавшей в 1768 г. пер вую комиссию, первый комитет по освобождению крестьянства, всякий раз при рас смотрении этого вопроса все поголовно были убеждены в совершенной необходимо сти отмены крепостного права, но каким то таинственным образом потребовалось более ста лет для реализации этого всеобщего желания.

Любопытно, что члены этих комитетов начинали работу с представления о том, что во что бы то ни стало надо крестьянство освободить, но, более детально знако мясь с проблемой, потихоньку меняли свое мнение, понимая что, может быть, не стоит этого делать так поспешно.

Тот же Николай I собирался чуть ли не делом своей жизни, как ни странно, сде лать освобождение крестьянства, а потом передал эту заветную мечту своему на следнику Александру II. И только в период действительно максимальной слабости российской государственности, когда совпали несколько постыдных обстоятельств, первым из которых было поражение в Крымской войне, а второе (впрочем, по значи мости вполне могущее претендовать и на первое место) — некоторое неудобство перед просвещенной Европой, для ментальности которой сохранение крепостного права было все таки не comme il faut, началось реальное проведение реформы.

Ненормальное состояние государства тем не менее остро ощущалось и каждым из государей, и всеми публицистами. Примерно таким образом начинались, если вспомнить, тексты тех же петрашевцев:

«Доколе перед лицом просвещенной Ев ропы мы будем сохранять позорное кре постное право» Этот фактор был чрез вычайно значим во все времена, в конеч ном счете приведя к тому, что с грехом пополам удалось пресловутое крепост ное право отменить.

Но, как мы знаем, крестьянин, вы бравшись из одной зависимости, тут же попал в зависимость к миру, так на зываемой общине, плюс, как здесь было совершенно верно замечено, одновре менно был принят закон, запрещающий личное владение так называемыми свеже обработанными участками. Фактически только при Столыпине, тоже, кстати, в период максимально слабого стратеги чески государства, было произведено полное в европейском смысле освобож дение крестьян, но советская власть до вольно быстро все вернула на круги своя.

Мы видим, что в условиях непрерыв А. Денисов, В. Черенов. Иллюстрация ного экспериментирования в основных к 27 й статье Конституции РФ.

своих чертах крепостное право в тех или Проект «Артконституция». 54 А. К. Секацкий иных формах сохранялось в России практически всегда. И сейчас его атавистиче ские черты в виде прописки, привязанности к социальному паразитизму и многим другим вещам по прежнему сохраняются.

В чем тут дело Вполне вероятно, что причиной этого является совершенно осо бое представление о государственности, отличное от восприятия государства как служебного механизма гражданского общества. Англосаксонская, протестантская модель утвердила режим служебной государственности, который соответственно транслировался по всему миру в уверенности, что всякий, кто входит в этот режим, одновременно приобщается к цивилизации. Для России же государственность все гда носила чрезвычайный характер, и служебная модель государственности так ни когда и не работала.

Этот чрезвычайный характер государственности предполагает любую степень самопожертвования и слияния, но только в тот момент, когда эксперимент происхо дит в рамках имперского самосознания, в рамках имперского самочувствия. В этот момент можно и ледяной дом строить, и мировую революцию совершать, но никак не за пределами этого. Все попытки каким то образом отказаться от солидарности, в том числе от иерархической солидарности, завершались ничем. В качестве примера низшей групповая солидарности можно привести зависимость крестьян от мира, даль ше — интеллигенции от общественного мнения, и эта зависимость была гораздо жестче любой цензуры. В конечном счете только в рамках такого режима чрезвычай ной государственности России удавались все ее свершения. За пределами этих ра мок они не удавались никогда, приводя лишь к расшатыванию, к появлению мятеж ных провинций, к распаду формы незримой и зримой империи, ну и, конечно же, создавая регрессивную тенденцию, которая рано или поздно возвращала привычный имперский статус и идею такого, если можно так выразиться, порочного круга, кру говой поруки.

Pages:     | 1 |   ...   | 7 | 8 || 10 | 11 |   ...   | 14 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.