WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 10 | 11 ||

10)Здесь предмет философии истории уже смыкается с предметом этики, и не только из-за тою. что, как нас долго учили, "личность — это точка пересечения социальных отношений". Ведь уже на заре своего становления, у Платона этика неразличимо сплеталась с политикой (а античном смысле этого слова), см. об этом в книге Т. В.

Васильевой "Путь к Платону" (М: Логос, 1999. С. 70 и ел.). Также и в Ликее этика — это, кроме всего прочего, учение о xapaктерах, т. е. описание не только психологических, но и социальных типов, С одной стороны, это показывает последовательность Киреевского в выборе тем и их теснейшую взаимосвязь. С другой стороны, эта теснейшая взаимосвязь не означает подмены. Темы строго различаются по понятиям, применяемым к их разработке. "Просвещение" и "образованность" не вступают в пределы этики. Индивид, которому Киреевский приписывает в некоторых случаях определенные взаимоотношения с ними. — это вовсе не уникальная личность, до конца исчерпывающаяся своими специфическими душевными чертами. Напротив, он — типичный представитель своего народа ("просвещённый иностранец" — ПСС.

Т. II. С. 59, "русский образованный человек"— Т. I. С. 221) или класса, общественного слоя 11)Редкость его объясняется тем, что оно часто заменяется "нашим", которое Киреевский использовал гораздо охотнее. "Русское" употреблено семь раз (дважды в "Девятнадцатом веке", по разу в "Отрывках" и небольшой статейке 1845 года "Публичные лекции профессора Шевырева" и ещё трижды в "О характере просвещения Европы..."). "Наше" — девятнадцать в основном в ранних работах, начиная с "Обозрения" 1829 г. и кончая ""Горем от ума" на московском театре". Из поздних, "славянофильских" статей оно бьшо востребовано лишь в "Обозрении" г.

(12)Релнгию Киреевский, следуя духу своего времени, явно понимал как идеологию, (13)"Личная образованность" тоже упоминается (ПСС. Т. I. С. 98). Она поставлена в ряд (для полноты по противоположности) с "гражданственной".

(14)"Два способа имеем мы для того, чтобы определить особенность Запада и России, и один из них служит поверкою другому. Мы можем или, восходя исторически к началу того или другого вида образованности, искать причину различия их в первых элементах, из которых они составились; или. рассматривая уже последующее развитие этих элементов, сравнивать самые результаты" (ПСС. Т. 1. С. 111).

(15)"От самою падения Римской империи до наших времен просвещение Европы представляется нам в постепенном развитии и непрерывной последовательности, Каждая люка условливается предыдущею, и всегда прежняя заключает в себе семена будущей.." (ПСС. Т. I. С. 98. курсив мой - И. Р.).

(16)Все примеры из статьи 1833 г. "О русских писательницах".

(17)Все примеры из записки "В ответ А. С. Хомякову".

(18)В. А. Котельников написан в статье "Литератор - философ": "... "образованность" (или "просвещение" - этим равнозначным понятиям той поры соответствует современное понятие "духовная культура")." (Котельников В А. Литератор философ// Киреевский И В Избранные статьи М., 1984 С 12) (19) Оба эпитета Киреевский использовал по разу в "Отрывках" (20)В "Европейце" "просвещение", никак (ни эпитетом, ни указанием на обладателя) не определенное, встречается почти втрое чаше, чем в "Москвитянине".

(21)"Русское" "Девятнадцатого века" - это только его часть: в статье речь идет "об отношении русского просвещения к просвещению остальной Европы" (ПСС. Т. 1 С.

96. курсив Киреевского - И. Р.).

(22)В обшей сложности выражение "просвещение Европы" встречается одиннадцать раз. "просвещение России" — девять. На фоне других носителей "просвещения", попадавших в статьи спорадически, по разу или двум, это выглядит внушительно Следует заметить, что "просвещение России" в ранних статьях использовано два раза (оба в "Девятнадцатом веке"), а, если учитывать две замены на "ее просвещение", получится четыре Между тем, в поздних работах, начиная с записки "В ответ А С Хомякову", оно употребляется семь раз (23)Выражение "просвещение человечества" использовано в обшей сложности девять раз. четыре в "Девятнадцатом веке" и пять в "О необходимости и возможности " (24)Разумеется, все это рассуждение имеет силу, если считать "просвещение" и "образованность" синонимами Я так и считаю. Но если полагать их словами с разной компетенцией, то вывод следует сделать, конечно, другой: Киреевский в целом к концу творческого пути предпочитал говорить об "образованности", а не о "просвещении", при этом чаще о "нашей (русской) образованности" и "европейском (западном) просвещении" (25)Хейзинга написал об этом очень хорошо: "Слово "культура", как оно всеми употребляется, вряд ли может быть чревато каким-либо недоразумением. Всем приблизительно известно, что хотят этим словом сказагь. Однако выясняется, что очень трудно определить его значение в точности. Что это такое - культура, в чем оно состоит Почти невозможно дать такую дефиницию, которая бы целиком исчерпала содержание этого понятия" (Хейзинга И. Homo ludens. В тени завтрашнего дня. М., 1992. С. 258).

В. Б, Белоэер О ВТОРОМ ИЗМЕРЕНИИ ИСТОРИИ О времени и обо всех тех. кто уже неподвластен суду истории, не затруднившей себя быть внимательной к элементарному человеческому "капризу", за которым "скрывалось безудержное стремление к свободе невинного человека, дававшего имена всем вещам и над всеми вещами господствовавшего" (1), т. е. о том единственном, неповторяющемся "внутреннем опыте", вмещающем необычайное, гадательное, неопределённое, не нуждающееся в гарантиях и защите, Лев Шестов напишет свою историю "дерзновений и покорностей человеческого духа".

Это история таинственного самораспятия на грани двоемирия, как невозможности жить и быть, уже не принадлежа себе, но в дерзком "своеволии" пытаться донести свет "миров иных" безумствующему в своём подполье человечеству, "ибо в пещере только мертвецы не беснуются", чтобы "остановиться и поставить, наконец, вопрос - да точно ли наш мир, тот мир, которому разум продиктовал законы", тот мир, который создан "коллективным" опытом, есть единственно возможный мир и точно ли разум с его законами властвует над живым"(2). Понятно, отчего теперь в истории Шестова не будет причин и следствий, "интересов" Источник истины и откровения единственно один — Священное Писание, ибо, вопреки невозможности, истинное призвание философа вырваться из власти своего времени и свидетельствовать о той таинственной истории, которая пишется неведомой рукой на скрижалях времени, не земного, эмпирического, а того пространственно-подобного, в котором мыслитель только странник, ведомый своей мучительной судьбой к истокам той поры, когда плод с дерева познания ещё не сорван, а слово созидает и разрушает миры.

Итак, "время вышло из своей колеи", привычный ход событий нарушен, "иллюзия", скажет умудрённый опытом историк, — "обман зрения". Гак то оно так. но иллюзия эта, во всяком случае, реальнее, чем противостоящая ей реальность, которая притворяется такой устойчивой, такой безысходно-тяжеловесной, пока ей не приходит время в одночасье рассыпаться, О. Э. Мандельштам, религиозная ситуация которого так сходна с шестовской, отметит почти ту же самую симптоматику времени: "Все доступно: все лабиринты, все тайники, все заповедные ходы. Слово стало не семиствольной, а тысячествольной цевницей, оживляемой сразу дыханием всех веков... Как комната умирающего открыта для всех, так дверь старого мира настежь распахнута перед тайной. Внезапно всё стало достоянием общим...." (3). Старая культура ещё длилась и оставалась жива даже более чем когда-либо, но у неё, отрешённой от всех внешних опор и предпосылок, словно открывалось новое измерение "Новая жизнь", которая виделась многим, в том числе и Шестову, наступающей без всяких постепенностей и приготовлений, сохраняя свой характер загадочности и необычности, среди ровного течения тех событий, которые подвластны старому закону, врывалась "кровавой русской революцией", которая готовилась задолго до рокового излома лет в глубоком русском подполье. Это были неведомые силы, духовно репрессированные культурой, но продолжавшие тревожить её, как во сне, порывы внушённые ещё романтизмом, — быть не просто событием творчества, а Всем. Это опасные в своей неразборчивости увлечения сектантством, антропософией, поиском Русского Христа и, наконец, эта самозамкнутость, возведённого в абсолют пророчествования:

голоса, окликающие людей и Бога, но совершенно безразличные к тому, что со своей стороны имеют сказать и люди и Бог (4). Как отметил А. Эткинд:

"Русская литература, философия и политическая мысль — не зеркала русской) революции; скорее наоборот, революция совершалась в текстах, а оттуда смотрелись в свое историческое отражение, тусклое и всегда неверное...Среди прочего имеют значение и те идеи, проекты, обещания, которые вообще никогда не осуществлялись.... Именно они привели тех, кто принимал их за реальность, к созданию новой реальности, радикально отличной от знакомых им реальностей, в том числе и от реальностей их воображения"(5), к созданию которой, надо думать, был причастен и Л.

Шестов, ожидания которого (период книг "Достоевский и Ницше", "Апофеоз беспочвенности") оказались преждевременными, хотя человечество и подошло к окраинам бытия, и взглянуло в глаза зияющей бездне, став не подвластным уже ничьим законам, ни Божеским, ни человеческим. — чары мнимой реальности разрушены не были. Воспетый Шестовым первозданный хаос, "как возможность неограниченная'' (6), становился жестокой реальностью России. Видимо оттого, начиная с 20-х годов Шестов вплотную подходит к основным темам своей философии ("Власть ключей", "На весах Иова"), осмысливая опыт ответственности за те "духовные свершения" современной ему культуры и науки, которые вполне реально изменяли ход истории, но оказывались совершенно безоружными перед лицом открывавшейся им незнакомой действительности.

Сокрушительная критика со стороны Шестова, в статье "Вячеслав Великолепный", обрушилась на тех, кто причисляя себя к школе Достоевского, как считал мыслитель, "готов был верить во что угодно, лишь бы было обеспечено, что первозданный хаос не разорвет наложенные тысячелетней культурой цепей". Особая ответственность возлагалась Шестовым на тех, кто выдавая идеи писателя за истину в последней инстанции, формулировал некие общие цели для науки и культуры, а именно — "верховная задача не только философии, но и всего искусства, даже музыки, — помочь людям устроиться на земле с Богом". Опасность двойственного характера виделась Шестову в таком облегченном отношении к религиозным темам, так как Имя Божие переживалось философом как вполне реальное, живое, а своим бездумным и случайным выговариванием Имени человек наносил себе непоправимый ущерб и урон, поскольку неизреченное не надо изрекать, как "нельзя по видимому судить о невидимом... и то, что ощутили выдавать за Бога..., т.е. свои случайные, временные интересы отождествлять с вечным" (7), превращая субъективные переживания в некие идеальные конструкции, которыми якобы держится мир реальный. Подобное философское колдовство, как считал Шестов, не только заграждает человечеству путь к спасению, но и отказывает в уникальности и неповторимости индивидуального пути каждого человека.

Особенно острой критике Шестова подвергся и один из "вдохновителей" "декаденствующей" интеллигенции — Ф. М. Достоевский, полемизируя с которым в статье "Преодоление самоочевидностей", Шестов пытается отождествить, великого русского писателя с одним из его героев — подпольным человеком, решая тем самым проблему ответственности автора за все те ужасы, которые творились в России и которые реально переживал и сам Шестов. "Мы видим теперь, как жестоко заблуждался Достоевский, — Россия тонет в крови, в России происходят такие ужасы, каких никогда в мире не бывало. И как это ни странно, — быть может, именно потому происходит, что люди, в течение столетий решавшие судьбы России, хотели "устраиваться" с Богом, иначе говоря, устраиваясь, руководствоваться теми "истинами", которые открывались Достоевскому его вторым зрением, но которые от них самих были скрыты" (8). При этом любопытно отметить, как незаметно смещаются акценты и выход найденный Достоевским для своего "подпольного человека", — путь "деятельной любви", через опыт ответственности "каждого перед всеми", обретает в интерпретации Шестова черты нового подполья — это образ Зосимы, относящегося к тем "столпникам и молчальникам", которые "заявляют своеволие", но иным образом (9), Старец Зосима (идеальный образ Достоевского, в его соприкосновении с "мирами иными"), по Шестову. ищет гарантий для "каприза", т. е. свободы, здесь в реальной, земной действительности, старец, не принадлежащий уже этому миру, разглашающий Тайну в угоду "всемству", т. е. проповедующий, поучающий, берущий на себя чужой грех, чтобы облегчить духовный путь встречного, — это подпольный человек! Для Достоевского образ старца - это путь пройденный "маленьким, смешным человеком" к вершинам той святости, в реальности которой Достоевский убеждался в живом опыте общения с Оптинскими старцами, которые передавали и длили "опыт умной или сердечной молитвы", возникшей в русле восточного христианства и оживляющей ортодоксальное православие изнутри. Для Шестова духовный путь, проповедуемый Достоевским, являлся неминуемым соблазном — послужить истории, т. е. в соответствии с временными и вполне возможно, что случайными интересами, не дожидаясь Второго Пришествия, собственными силами разрушить "железную клетку" старого мира — правил, обязанностей, одиночества, чтобы войти в новый свободный мир, где "Новая жизнь", представлявшаяся такой творческой и необходимой, могла вдруг оказаться западнёй, выход из которой — безумие или возврат к старым, неизжитым проблемам, но теперь уже с новым разрушительным опытом. Шестов считал, что любая попытка собственными силами или делами искать такой призрачной свободы в надежде на избавление от той мучительной тревоги, которая означала на языке его философии не что иное как "суд совести", т.е. тот "страшный суд" (10), которым мучилось так средневековье и о котором так основательно забыла наша современность.... На страшном суде решается быть или не быть свободе воли, бессмертию души — быть или не быть душе. И даже бытие Бога еще, быть может, не решено. И Бог ждет, как каждая живая человеческая душа, последнего приговора..."(11). Для Шестом страшный суд — это величайшая реальность, переживаемая как причастность каждого к Божественному бытию, в нравственном аспекте проявляющаяся как совесть, т.е.

Pages:     | 1 |   ...   | 10 | 11 ||



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.