WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 9 | 10 || 12 |

Европейское просвещение", наоборот, сменило не значение, но интонацию, оценочный момент. В ранних работах "европейское" хорошо, в поздних — плохо. Одновременно меняется и статус, если можно так выразиться, каждого "просвещения". В ранних работах "европейское просвещение" не просто хорошее, но и единственное (21). Ему противопоставляется не какоего другое "просвещение", но полное его отсутствие: "...со времени Минина и Пожарского, начало у нас распространяться просвещение в истинном смысле сего слова, то есть не отдельное развитие нашей особенности, но участие в обшей жизни просвещённого мира; ибо отдельное, китайски особенное развитие заметно у нас и прежде введения образованности европейской..." (ПСС. Т. I. С.103. курсив Киреевского - И. Р.). "Наше просвещение" позднего Киреевского - это уже не "китайски особенное развитие", которое и "просвещением"-то в буквальном ("истинном") смысле слова назвать нельзя. Нет, оно уже принято всерьёз, и носит своё имя вполне заслуженно и гордо. В этом имени нет теперь никакой натянутости и условности. У "нас" тоже есть "просвещение", кое в чем уступающее, правда, тому, которое у европейцев, но в главном даже превосходящее его.

В поздних статьях Киреевский чаще пользуется религиозными определениями для "просвещения". На раннем этапе только однажды в "Девятнадцатом веке" появляется "язычество" и "его просвещение" (ПСС. Т.

1. С. 99). В поздних работах (начиная с "Обозрения современного состояния литературы" и далее в "О характере просвещения Европы...", "О необходимости и возможности новых начал...", "Отрывках") "просвещение" оказывается уже не только "христианским" ("православным") или "языческим", но даже "магометанским".

Когда Киреевский выписывал рядом с "просвещением" его обладателя, то чаще всего это были Европа и Россия, как в названии предпоследней статьи (22). По частоте употребления соперничать с ними может лишь словосочетание "просвещение человечества". Оно возникает на страницах двух статей, отмечающих начало и конец его творческого пути и во- многом противоположных по духу, "Девятнадцатый век" и "О необходимости и возможности новых начал для философии" (23).

"Просвещение человечества" мыслится то исторически, то футурологически.

И в том и в другом случае — это "просвещение" всех народов, каждый из которых, благодаря эстафетности прогресса, может поучаствовать в его развитии. Исторически "всечеловеческое просвещение" — это что уже успели сделать; в обеих названных статьях оно тождественно "европейскому". Футурологически — это что ещё будет сделано; в обеих названных статьях оно очень осторожно толкуется как "наше". Различил в понимании "нашего" уже описаны выше.

Далее, у позднего Киреевского особый драматизм приобретает социальная неоднородность "просвещения" и "образованности".

Разбираемая на примере Польши в "Обозрении современного состояния словесности", она выглядит даже трагично. Описан разрыв народа, когда элита заимствовала своё "просвещение" (или "образованность") из Европы уже готовым и развитым, вместо того, чтобы попытаться развить свое. А масса без помощи своего правящего класса, своих лучших не смогла прирастить своё самобытное достояние. В том, что касается России, Киреевский был оптимистичнее.

Вернемся теперь к временному плану изучаемых понятий. Время богато возможностями. Оно.дает много свободы, которой Киреевский умел по-разному пользоваться в разные эпохи своего творчества и мировоззренческой эволюции. Сначала "просвещение" и "образованность" постоянно движутся. Это показывает их силу и ценность. В поздних работах, наоборот, в них ценится не способность меняться, пусть даже в лучшую сторону, но способность сохраняться попреки враждебному и разрушительному внешнему миру.

Наконец, последнее. По мере того, как Киреевский двигался от "Обозрения" 1829 г. к "Отрывкам", "просвещение" и "образованность" менялись частотой употребления. Слово "просвещение" в "Девятнадцатом веке" использовалось приблизительно настолько же чаще ''образованности", насколько реже её — в "Обозрении" 1845 г. В "О характере просвещения Европы..." его доля немного повысилась, но в "О необходимости и нозможности новых начал..." уже непоправимо упала. Эта динамика не только чрезвычайно интересна, но и, на мой взгляд, очень много значит как очень важный симптом, и вот почему.

Несмотря на то, что, как видно из предыдущего изложения, у "просвещения" и "образованности" очень близкая компетенция, они всё-таки различаются по смыслу. Эти различия в каждом конкретном случае их употребления вносит ближайший контекст. Он уточняет смысл каждого слова, активизирует необходимый в данном месте оттенок значения.

Наиболее устойчивый, т. е. хоть и не постоянный, но всё же встречающийся чаще других, элемент ближайшего контекста "просвещения" и "образованности" — это локальные определения. В "Обозрении современного состояния литературы" между ними произошло интересное разделение труда: "нашей" чаще оказывается "образованность", а "европейским" — "просвещение". В общем итоге этот результат подтверждаегся. но не с таким впечатляющим, как в "Обозрении" 1845 г., разрывом. Другие статьи ("Девятнадцатый век" и поздние историософские работы) иногда подтверждают его, иногда нет. Для меня здесь важно не наличие или отсутствие тенденции, но самый факт такого раздела функций.

Получается, что то. что есть у нас, можно скорее назвать "образованностью", а то. что у европейцев — "просвещением" (24). В этой перспективе обмен частотностью между изучаемыми словами приобретает особое значение, потому что может, вероятно, оказаться внешним проявлением внутреннего, мировоззренческого переворота, который иногда называют переходом Киреевского к славянофильству.

Я полагаю, что переводить "просвещение" и "образованность", как их употреблял Киреевский, на наш современный язык словом "культура" значит определять неизвестное через неизвестное. Что такое культура, мы точно не знаем. Принятый у нас способ фиксировать знание — это определение. В случае с культурой это предприятие заведомо обречено на неудачу (25).

Самое ясное и отчетливое, что мы можем сказать, так это то, что культура есть вс, что сделано человеком, в отличие от того, что возникло без его участия, т. е. природы. Подходят ли под это "просвещение" и "образованность" Очевидно, нет. Здесь мешает слово "все": у Киреевского человеческая деятельность "просвещением" и "образованностью" не исчерпывается.

Наше интуитивное, не заданное определением, употребление слова "культура" даёт ему огромную компетенцию. Им можно обозначить очень много явлений, что и производит эффект слова, обросшего непомерным числом значений. В результате каждый из нас понимает, что оно значит, и никто не обязан понимать его, как каждый из нас. Какое из значений, какой из способов понимать культуру применим для перевода на наш язык "просвещения" и "образованности" Как получаются разные значения слова "культура", понять нетрудно.

Словом просто обозначают один элемент культуры, широко понимаемой.

Тогда оказывается, например, что культура — это то, что у нас сейчас, в отличие от того, что было у живших раньше нас (культура — это достижения прогресса). Другой ход — это культура как то, что было раньше, а сейчас прошло (культура — это история). Ещё можно думать, что культура — это то, что у нас, а не у соседей или наоборот. "Просвещение" и "образованность" явно соответствуют этим частичным значениям. Наша задача — выяснить, каким образом и в какой степени.

Я полагаю, что здесь важные услуги может оказать место из отнюдь не философской статьи "Нечто о характере поэзии Пушкина". Излагая "Цыган", Киреевский писал: "Мы видим народ кочующий, полудикий, который не знает законов, презирает роскошь и просвещение... Подумаешь, автор хотел представить золотой век, где люди справедливы, не зная законов; где страсти никогда не выходят из границ должного; где все свободно, но ничто не нарушает общей гармонии, и внутреннее совершенство есть следствие не трудной образованности, но счастливой неиспорченности совершенства природного" (ПСС. Т. П. С. 8). Это место — удобный отправной пункт в наших последних поисках. С него виден надежный ориентир. Этот ориентир — допущение, которое, само оставаясь сокровенным в глубине, несет на себе всю зримую на поверхности постройку изучаемых идей. В цитированном месте оно сразу же бросается в глаза и состоит в том, что "просвещение" принадлежит не всем, что вполне возможен "полудикий" народ, которому оно не дано. Иными словами, "просвещение" и "образованность" не обязательны, не врожлены человеку ("трудная образованность"!), а главное, он может жить без них. Только на этом фундаменте можно было выстроить схему "Девятнадцатого века": у русского народа большую часть его истории "просвещения" не было, а йотом появилось ("ввели"-— ПСС. Т. J. С. 103). И только на этом фундаменте единственное "просвещение" ранних работ могло смениться множеством поздних, притом, что это множество — вовсе не набор равноценных явлений. Иерархия "просвещение" ("образованность")/их отсутствие сменилась иерархией хороших и плохих "просвещении" и "видов образованности" (Т. I. С. 111).

Вот тут мы уже можем сравнить изучаемые идеи с идеей культуры. В отличие от Киреевского современное сознание склонно не к иерархии, а к равенству. Кто сейчас станет делить народы на культурные и невежественные или хотя бы национальные культуры на плохие и хорошие Никто. Все, что делает человек — культура, значит, есть культуры разные, моя и чужие, которые мне не дано оценивать. Безоценочность нынешнего понимания культуры — важнейшее отличие её от "просвещения" и "образованности".

Теперь, что касается культуры как наших достижений, так и нашего наследия. Киреевский пережил весьма значительное колебание между этими установками. Сначала самое важное было развить то, что нам оставили предшественники. Потом — не растерять это. Сначала самое главное — это завоевания его собственного девятнадцатого века, потом — ныне утраченные успехи средневековья. Признание важности предшествующего развития в "Девятнадцатом веке" и, начиная с "Ответа", осторожные оговорки о невозможности механического применения того, что было в прошлом. в настоящих условиях уравновешивают предпочтение, оказывавшееся, соответственно, прогрессу и традиции. Далее. От групп носителей "просвещения" и "образованности", разлучённых в пространстве и времени, следует обратиться к объемлющему их человечеству. В этом смысле наша современная "культура" в одиночку выполняет работу, которую у Киреевского "просвещение" и "образованность" проделывали сообща.

"Просвещение" ближе тому смыслу "культуры", который предполагает её носителями всех. У "образованности" другие задачи и, соответственно, другие возможности: она по большей части должна означать то, что есть у только некоторых. Все — это, хотя бы в будущем или в идеале, всё человечество. Некоторые — это один какой-нибудь народ, адепты одной религии, социальный класс, наконец, отдельный человек. В том, что касается отдельного человека, "образованность", как отчасти взаимозаменимая с начитанностью, учёностью, эрудицией, еще' и теперь сохраняет свой смысл синонима "культуры".

Наконец, если мы обратимся от каких-то и чьих-то "просвещения" и "образованности" к "просвещению" и "образованности" вообще, то увидим:

несмотря на то. что взгляды Киреевского как на "всё европейское", так и на собственное национальное прошлое в корне изменились, отношение к "просвещению" и "образованности" вообще осталось неизменным, т. е. эти понятия для него — абсолютная ценность вне подозрений. Культура — :

совсем не такая же ценность. Конечно, к ней относятся по-разному, но враждебное ей умонастроение, пошедшее в Европе от Руссо, а у нас от Толстого, сейчас существует не только в полуфилософской моралистике или литературных идиллиях. Оно оформилось и, если можно так выразиться, кристаллизовалось до такой степени, что может применяться на практике, как, например, в охране окружающей среды или фрейдизме. Культ культуры, характерный для XIX в. вообще и для Киреевского в частности, сейчас совершенно немыслим. Конечно, Киреевский делал некоторые шаги в нашу сторону. И его "просвещение" и "образованность" бывают не только хорошими, но и плохими, но от полного их отрицания, к которому так близки мы, его отделяла целая пропасть.

ЛИТЕРАТУРА И ПРИМЕЧАНИЯ (1)Я имею в виду статьи "Девятнадцатый век", "В ответ А. С. Хомякову" и "О характере просвещения Европы и его отношении к просвещению России" (2)Сопоставление см. в кн. В. Гердта: Goerdt W. Vergottlichung und Gesellschau Wiesbaden, 1968. S. 43-44 (текст Гизо в примечании № 6), а также в кн. Э. Мюллера.

Мюллер, говоря о мировоззрении Киреевского, как оно сложилось ко времени издания "Европейца", между прочим, отмечает: "Als Quelle seines historischpnnzipicllen Europakonzepts nennt Kireevskij selbst, neben Savigny und Thierry, "die tiefsinnige Zusammenschau" Guisots, des Fuhrers der sogennanten philosophischen Richlung der franzosischen Geschichtsschreibung, d. h. in erster Linie dessen "Cours d''histoire modeme - Histoire generate de la civilisation en Europe", und davon besonders die beiden ersten Vorlesungen Der Gebrauch des Schliisselbegriffs "prosveitenie" luftt darauf shlieflen, da/3 Kireevskij in diesem Zusammenhang Guisots Idee der "Civilisation" direkl ubernommen S.99, (Muiler E Russischer Intellekt in europaischer Koln-Graz, 1966. Hal" курсив мой -Krise. И.Р.) (З)Зеньковский В. История русской философии. Т. 1. Ч. 2. Л., 1991. С. 11 (сноска №20) (4)Muller E. Op. cit. S 47 (сноска № 1) (5)Котельников В. А. Литератор - философ// Киреевский И. В. Избранные статьи. М., 1984. С. (6)По "просвещению" это приблизительно 82,44 %, а по "образованности" — 87,34 % случаев употребления.

(7)Киреевский И. В. Полное собрание сочинений. М., 1911. Т. 2. С. 61. Далее все ссылки на это издание в тексте (ПСС).

(8)По-франиузски это даже понятнее: "formation", "instruction", "civilisation". Такой список предложил еще А. Койре Koyre A. La philosophic et le probleme national en Russie au debut du XIX-е siecle Paris, 1929 P. 16.

(9)Эгу важную перемену можно констатировать уже в начале шестидесятых годов, когда, по случаю выхода сочинений Киреевского, его статьи пришлось пересказывать Д. И. Писареву и К. Н Бестужеву-Рюмину. Статья Писарева — это знаменитый "Русский Дон-Кихот", напечатанный в февральском выпуске "Русского слова" за г. Бестужев-Рюмин характеризовал Киреевского в первой части большой статьи "Славянофильское учение и его судьбы в русской литературе". Эта часть опубликована во втором номере "Отечественных записок" за 1862 г. В то же время фетий знаменитый рецензент кошелевского издания М. А. Антонович шел на поводу у речевых привычек Киреевского: Московское словенство// Современник. 1862.

январь, отдел 11.

Pages:     | 1 |   ...   | 9 | 10 || 12 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.