WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 7 | 8 || 10 | 11 |   ...   | 23 |

Общеполитическим критерием, определявшим степень лояльности режиму, выступало социальное положение индивида до 1917 г. Таким образом, в социальные категории люди включались не по тем функциям, которые выполнялись в настоящий момент, а по тем, какие исполнялись до революции. В 1920-е гг. работа по социальной реконструкции общества получила логическое завершение. Была разработана детальная классификация, включавшая в себя такие критерии, как основное занятие в момент его определения, положение в производстве и др.

Неизбежным результатом стало сужение социального пространства до примитивизма, что вело, в свою очередь, к усилению классового аспекта во всех сферах деятельности власти, в том числе и в правовой. Классовая принадлежность стала определять не только социальный статус индивида, но и прямо влиять на его правовое положение, повседневную жизнь человека, что особенно отчетливо стало проявляться в 1920-е гг.

Новая экономическая политика создала новые социально-экономические условия в стране, изменилось и положение юстиции. Из органа, преследующего почти исключительно репрессивные цели, она должна была превратится в орган, регулирующий жизнь на правовых основах. Потребовалось серьезное изменение черт, характера и способа применения правовых норм, в частности, перейти к судебной форме преследования преступников.

В 1922 – 1923 гг. принимаются основные кодексы-законы: уголовный; гражданский; уголовнопроцессуальный; гражданско-процессуальный. Была создана единая судебная система. В результате реформирования в основном завершилось конструирование и создание правовой системы советского государства, которая стала юридической основой правоприменительной практики. Но эта система, вызванная к жизни объективной необходимостью, потребностями мирного времени, вобрала в себя черты предшествующего периода. В годы гражданской войны укрепился социологический подход к праву.

Социологическое начало явственно присутствует и в кодексах-законах, а, как следствие, и в правоприменительной практике. Ярким проявлением этого являлся тезис о постоянной изменчивости пролетарского права, «вытекающего из взаимоотношений между классовыми группами», что отличало его от буржуазного права. «В противоположность понятию буржуазного права, которое считает право постоянной мерой справедливости, право, с точки зрения марксизма, не является таковым, а есть классовая норма, которая вводится в действие классом, находящимся у власти. Советское законодательство в отличие от буржуазного является «текучим», в зависимости от экономических функций страны. Мы будем в первую очередь защищать рабочих и крестьян. Закон является действительным только на тот период, на который он дан. Пришел срок, и мы строим новый закон, который расчищает путь к коммунизму», – так разъясняли суть советского права представители Наркома юстиции на местах.1 В данном тезисе со всей очевидностью проявляется понимание законности как правопорядка, который призван целесообразным верховными органами пролетарской диктатуры и является общеобязательным.

Таким образом, понимание законности строилось исключительно на классовом принципе. Логика законодателя вела и к определению правонарушения. Преступными актами признавались те правонарушения, которые нарушают или угрожают наиболее важным интересам человека и одной социальной группы.

Подобный подход равносилен тезису: «Акты являлись преступными, потому что они объявлялись преступными». В разъяснениях, чем же УК РСФСР отличается от буржуазного, обращалось внимание на три принципиальных положения. Во-первых, просто написан, приспособлен для понимания людьми без специального образования; во-вторых, классовое начало, положенное в его основание; в-третьих, отсутствие стесняющей суд лестницы наказаний, путем возможности применять любое из наказаний, указанных в данной статье при наличии соответствующих мотивов.Создание законов, имевших склонность к широкому толкованию, позволяло суду, как орудию охраны интересов господствующего класса, успешно решить задачу вынесения классово-обоснованных приговоров. Неизбежным при таком жестком классовом подходе стал вывод о «запрограммированности» и враждебности одних социальных групп и «непредрасположенности» к преступности других, что в практическом плане проявлялось в отсутствии равноценности наказания для различных социальных групп. Система наказаний строилась не только на основании меры поступка, но и на основании социально-классовой принадлежности. Причем зачастую второй фактор был куда весомее при определении меры наказания, т.е. мерой наказания были не совокупность его проступка, преступления, а характер той группы, членом которой он был, что можно определить как правовую дифференциацию общества.

Юридический «оценочный механизм» состоял в определении «свой – чужой». Признаки «своего» – это «единство крови», т.е. единство социального происхождения. Классовое начало уже видно из ст. 5 УК:

Задача УК – правовая защита государством трудящихся от преступлений и от общественно-опасных элементов.

Особенно рельефно классовый подход подчеркивают ст. 24 и ст. 25, в которых перечисляется, что должен учесть суд, определяя наказание. Главный критерий – классовая принадлежность и мотивы преступления. Прослеживается стремление снизить меру наказания «своим». Суды, ориентировались на то, что прежние наказания будут применяться только к врагам советской власти, а к остальным – штрафы, налоговые повинности и т.п.На практике данные установки трудно было реализовать, поскольку основная масса преступлений совершалась как раз «своими» – рабочими и крестьянами, в том числе и тяжкие. Суды определяли наказание по максимуму, тюрьмы были переполнены, основной контингент заключенных составляли рабочие и крестьяне. Это обстоятельство высшим руководством рассматривалось как прямое нарушение классового принципа. С конца 1924 г. формируется «новое направление карательной политики». Многочисленные указания и инструкции требовали от судов неуклонного соблюдения классового принципа в «карательной политике». В циркуляре Верховного Суда РСФСР от 22 декабря 1924 г. разъяснялось, что при рассмотрении уголовных дел, находящихся в производстве, необходимо учитывать следующие данные: социальное положение обвиняемого в момент преступления; социальное положение обвиняемого до революции. При выяснении этого обстоятельства нельзя было ограничиваться указаниями на принадлежность к определенному классу, а точно установить социальную группу, к которой относился обвиняемый (помещик, купец, крестьянин-кулак, бедняк, рабочий и пр.). В отношении безработных – сколько времени обвиняемый является безработным, состоит ли на учете Биржи труда, чем занимался после революции и до революции. В отношении крестьян – ведет ли он хозяйство и какого типа (кулак, середняк, бедняк). Не ограничиваться только указанием на указание обвиняемого к определенной социальной группе крестьянства, а по возможности подробнее охарактеризовать его хозяйство (сколько земли обрабатывает, количество скота и пр.).Требования о необходимости во всех случаях учитывать социальное положение обвиняемого содержится и в директивном письме Уголовно-кассационной коллегии (УКК) Верховного Суда. Классовый принцип в карательной политике должен был выражаться в правильном определении степени опасности преступления с точки зрения интереса класса в целом, в выдержанном классовом подходе к каждому подсудимому, в правильном учете всех обстоятельств, определяющих целесообразность назначения того или иного наказания. От судов требовали учитывать в первую очередь социальное положение в момент совершения преступления, а затем учитывать их социальное происхождение. Широко применять ст. 28 УК (условное осуждение) к рабочим и трудовым крестьянам, совершившим преступление впервые.В итоге создавалась система «увода от наказаний». Суть ее заключалась в том, что при определенных условиях (критериях) преступления не влекли за собой наказание или оно существенно снижалось.

Способы «увода», «прощения вины» можно свести к двум основным факторам: «внутреннее состояние» правонарушителя – невежество, совершение преступления впервые, несознательность, вынужденная ситуация, политическая неграмотность. В правовой лексикон вошло даже понятие «право бедности», давшее существенные привилегии при уплате штрафов, судебных и прочих пошлин. «Внешнее состояние» правонарушителя – принадлежность к определенной социальной группе, номенклатуре, партии большевиков. Привилегированные социальные группы – рабочие, крестьяне. «Паразитические» – нэпманы, духовенство и т.п. Это было чисто политическое понимание сущности юридических норм и вело оно к существенным последствиям. При таком понимании и практическом подходе снижалось влияние фактора неизбежности наказания. Известно, что угроза наказания влияет на поведение индивида. Степень влияния неизбежности наказания гораздо выше, чем вероятность наказания или его условность.

Суды при определении наказания должны были руководствоваться непреложным правилом: «учитывать, кого он имеет перед собой и назначать меру социальной защиты, исходя из признаков социальной принадлежности».6 Мотивационные действия наказания существенно снижалось, что в свою очередь влияло на повышение преступности среди «своих» классов. Формировались устойчивые шаблоны правового поведения и отношения к закону, в основном нигилистического характера. Создавалась атмосфера безнаказанности и вседозволенности, «поэтому и кричат на улице пьяные рабочие, – «Я хозяин…», а рабочие, посланные на руководящую должность и проворовавшиеся, рассуждают просто – «Я – рабочий, неграмотный, а потому с меня спрос маленький»7. На лицо был конфликт поведений.

Отчетливо проявлялась тенденция определения правонарушения, как «несвойственного» данной социальной группе. Между тем, известно, что даже в одной социальной группе не может быть одинакового понимания норм поведения, не говоря уже об обществе в целом.

Подобная трактовка роли и места наказания исходила из явной переоценки способностей «трудящихся классов» к исправлению и самосовершенствованию, а их преступления происходят всего лишь по причине малосознательности, темноты и «забитости» жизнью. Воровство, получившее широкое распространение в обществе, объяснялось тяжелыми обстоятельствами, трудящимся не присуща «злая воля», пойти на преступление вынудило «бытие»: украл булку – был голоден, гнал самогон – значит это последний способ найти средства к существованию. Объяснения преступности часто находили и в «происках последних остатков умирающих классов». На практике это приводило к несоблюдению принципа равноценности наказания. Практика судебных преследований отличалась крайней тенденциозностью, усугублявшаяся слабым составом судей. Суды действовали по принципу – для «своих» одно наказание, для «чужих» – другое, что в народе незамедлительно получило оценку: «Если рабочий, то принимать во внимание, крестьяне – тоже.

Нэпман чуть чихнет, его в суд». Суды классовую линию воспринимали буквально, определяя условное наказание трудящимся или подводя их к амнистии. Например, бывший кадровый офицер (нетрудовой элемент) приговорен по ст.

114 и 116 УК (должностное преступление) к 8 годам лишения свободы со строгой изоляцией и поражением в правах. Проходивший по тому же делу второй обвиняемый (рабочий) благополучно попал под амнистию в честь годовщины революции.9 Частыми были условные наказания, с одной стороны, это поощряло преступность, с другой – вызывая негативную реакцию населения, недовольного мягкими приговорами. Особенно раздражала крестьян безнаказанность конокрадства и краж сельхозпродукции, наносившие наибольший экономический ущерб крестьянским хозяйствам. На этой почве в деревне участились самосуды. Появляется инструктивное письмо Верховного Суда РСФСР от 29 июня 1925 г. с новым разъяснением сути классового подхода к карательной политике. Судам напоминали, что проведение классового принципа заключается не в автоматическом обвинении «нэпмана» и «кулака» и не в оправдании трудящихся, а в отчетливом и ясном понимании социальной опасности действий привлеченного к суду гражданина, расцениваемой с точки зрения интересов пролетариата в целом.10 Но понять в чем социальная опасность действий того или иного индивида для судов было самым сложным. Ведь их постоянно инструктировали не избирать слишком суровых наказаний для «своих», помнить о принципе предельной «полезности» наказания – перевоспитания, с одной стороны, а с другой – меру наказания избирать без учета личности преступника (нэпман, бывший офицер или пролетарий), его имущественного положения. Судьи предпочитали «перегнуть палку» (хуже не будет) и шли по самому простому пути – определяли наказание, исходя из социальной принадлежности обвиняемого (минимуммаксимум).

Массовый увод трудящихся от наказания, сведение к минимуму изоляции правонарушителя обуславливался и весьма прозаической причиной – переполненностью тюрем. Обследование тюрем, проведенное в 1923 г., показало, что подавляющее число заключенных – это рабочие и крестьяне. Вывод был однозначен: судебные органы не научились применять классовую политику.11 Целям разгрузки тюрем от «трудящихся» служили амнистии. На Пленуме Тамбовского губсуда в феврале 1925 г. говорилось о переполненности тюрем, что вынуждает ходатайствовать о частых амнистиях.12 В апреле 1925 г. Верховный Суд в своем циркуляре констатировал факт переполненности тюрем, что вызывает угрозу эпидемий и требует разгрузить тюрьмы.13 Амнистии приводились опять же по классовому принципу и распространялись в основном на «трудящихся». В инструкции по применению амнистий к международному дню работниц (1924 г.) категорически требовалось применять амнистию исключительно к тем осужденным или привлеченным к ответственности женщинам, которые принадлежат к трудовым слоям населения.14 А в постановлении ЦИК СССР об амнистии к десятилетней годовщине революции (март 1927 г.) в качестве обязательного условия амнистии осужденным «трудящимся» необходимо было отбыть половину срока, назначенного судом, всем же остальным – 2/3 срока.Нельзя сказать, что столь однобокий подход к наказанию, открывший по сути принцип равноценности наказания, не вызывал возражений. Здравые рассуждения звучали. Например, на одном из пленумов Тамбовского губсуда справедливо говорилось о порочности такого подхода. Под «классовую правовую привилегию попадали и люмпенизированные элементы. А что такое люмпенпролетариат Да, он беден, но больше данных у него для построения коммунизма нет. У него программа из двух пунктов: 1) ничего не делать; 2) никому не поручать выполнение первого пункта. «К таким элементам предлагалось относиться жестко и применять максимальное наказание.16 Но здравые предложения тонули в хоре голосов «революционных юристов», а в практической деятельности судов ничего не менялось.

Pages:     | 1 |   ...   | 7 | 8 || 10 | 11 |   ...   | 23 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.