WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 86 | 87 || 89 | 90 |   ...   | 114 |

Оборотной стороной признания тотального «поражения» в холодной войне является самопризнание Россией «империей зла» или — в более «мягком», но и более унизительном варианте — неким уродливым отклонением от «общего мирового пути». И потому — неудачницей мировой истории. Это, в свою очередь, ведет к смысловому подчинению Западу, ценности которого получают статус «общечеловеческих». Отсюда — один шаг для признания себя «лишней страной» (выражение З. Бжезинского) и самоуничтожения.

Есть, впрочем, одна положительная сторона мифа о «поражении». Он способствует росту национального самосознания, а следовательно, возвращению России ее собственной идентичности, казалось бы, навеки потерянной и растворенной в советском периоде русской истории. (Растущая, резко выраженная американофобия — негативный побочный продукт этой, несомненно, совершенно здоровой общенациональной реакции на открытое торжество «победителя». К тому же, как это вообще свойственно традиционному русскому сознанию, адресуется она не народу и даже не стране, но конкретной форме проявления данной страны.) И чем сильнее напор «победителя», — тем быстрее идет этот процесс.

С этой точки зрения американцы совершают величайшее благо для России.

Следует, однако, сразу оговориться, что эта тенденция небезопасна, поскольку она может разбудить крайние формы русского национализма. Очевидные попытки во что бы то ни стало закрепить итоги разрушения российской государственности под предлогом «закономерного» краха «тоталитарного СССР» в конечном счете могут привести к выводу о том, что без прямого и недвусмысленного восстановления исторического правопреемства Российской Федерации — не от 1991 и не от 1922, а от 1917 года — будет невозможно устранить саму основу нынешнего состояния русских как расчлененного народа. И все проекты, основанные на осколках российской государственности, будь то СНГ, Евразийский Союз и иные «конфедерации» и «интеграционные модели», означают признание двух предыдущих разделов Отечества, в косвенной форме закрепляя разделенный и безгосударственный статус огромной части русского народа. А это, в свою очередь, ведет к постановке вопроса о прямом и полном правопреемстве от Российской Империи 1917 года в юридической плоскости, ибо только это дает безупречный инструментарий для воссоединения разделенного русского народа и воссоединения его с тяготеющими к нему народами, решения многих территориальных проблем, что ни в коей мере не означает признания многих реальностей сегодняшнего дня, узаконивающих его нынешнее положение. И, в частности, — признания отторгнутых исторических исконных территорий и святынь (Севастополь.

398 Холодная война: парадоксы одной стратегии Крым, Приднестровье и проч.). Именно такую политику проводила послевоенная Германия — и, в конечном счете, воссоединилась.

Поэтому вряд ли США стоит педалировать тезис о своей «победе» в холодной войне. Это не в их собственных интересах. В холодной войне, во всяком случае в долгосрочном плане, и в самом деле нет и не может быть «победителей» и «побежденных». Можно, вероятно, лишь сказать, что ПОКА именно Россия платит самую большую цену за окончание холодной войны, хотя по всем прикидкам именно она и должна была оказаться в наибольшем выигрыше от этого. Сказанное не означает, однако, что и другая сторона в некотором не очень отдаленном будущем не заплатит за это свою цену. Во всяком случае, если судить по последней статье С. Хантингтона «Эрозия национального интереса США»18, это будущее действительно не за горами. Таков злосчастный удел «победителя». Н. Бердяев как-то говорил: «Не горе побежденным, горе победителям». Потому что они упускают тот момент, когда надо остановиться и сказать себе: «Хватит». Они упускают момент самоограничения, им трудно мобилизовать реакцию самоограничения, их охватывает эйфория от «побед», от чувства силы, от игры мускулами. Эстетизация силы — огромный соблазн «победителя».

И чем больше американцы сегодня утверждают моноцентричную модель, чем больше они настаивают на ней, чем больше их охватывает азарт «победителя» в холодной войне, тем более серьезные вызовы встретит Америка в XXI веке. Реакция не только России, но и других стран не заставит себя ждать, и она будет тем более острой и тем менее предсказуемой, чем более бесцеремонно и догматически ведет себя нынешний «победитель».

Завершая разговор о «победителях» и «побежденных», следует сказать, что крушение СССР — это, несомненно, национальная катастрофа. Но катастрофы, как справедливо замечает С. Кургинян, бывают трех типов. Это, вопервых, катастрофы исчерпания, при которых потенциал цивилизованного сообщества выработан, и в связи с этим возникает цивилизационный фатум — смерть цивилизации. Это, во-вторых, катастрофы сдвига, при которых механизмы влияния общества на элиту и механизмы выдвижения обществом своего управляющего меньшинства становятся неэффективными. И, в-третьих, это катастрофы инверсии или инверсионные катастрофы, при которых происходит перерождение управляющих систем и их включение в новые шифры и коды при сохранении национальной идентичности19.

Катастрофа крушения СССР — это катастрофа сдвига и в какой-то степени — инверсии. Но никак не катастрофа исчерпания. А потому — это устранимая катастрофа. Новая модель национального развития должна учесть весь опыт катастроф, сопровождавших российскую историю, и содержать эффективные механизмы их предотвращения в будущем. Но это уже отдельная тема.

К ВОПРОСУ ОБ «ИМПЕРСКОМ СИНДРОМЕ» Демонизация России в западном сознании — явление не новое. Оно проявилось задолго до маркиза де Кюстина. Как справедливо отмечает Ксения Мяло, здесь прослеживается закономерность: стоит лишь России сбросить одну конкретную оболочку, демонизированную в глазах Запада, как вскоре демонизируется — в символах неизменного мифа — и эта, новая. Так была демонизирована допетровская Русь, но затем демонические черты приобрела уже петровская С.В. Кортунов Россия. Внушающую страх Европе православную монархию сменила Россия большевистская, затем также превратившаяся в «империю зла». Сегодня Западу «угрожает» уже антикоммунистическая Россия, лишившаяся статуса сверхдержавы20. Г. Киссинджер по существу возвращает ей титул «империи зла»21, а З. Бжезинский облекает новую «русскую угрозу» в форму грядущего фашизма.

То же самое, хотя и в более мягкой форме, проповедует А. Янов со своей навязчивой темой «веймарской» (т.е. предфашистской в его понимании) России.

Его исходная посылка состоит в том, что Россия, «проиграв» холодную войну, находится сейчас якобы в том же положении, что и немцы в 1920 году, испытавшие тогда острое чувство национального унижения и даже неполноценности.

В соответствии с «веймарским правилом», по мнению Янова, Россия, если ее не контролировать со стороны «демократического сообщества», неизбежно, как и Германия 20-х–30-х годов, превратится в ревизионистскую державу и в конечном счете встанет на путь «нового империализма» (а то и фашизма). «… В каждом случае, — пишет Янов, — когда великая имперская автократия, неважно — передовая или отсталая, европейская или азиатская, пыталась в ХХ веке в одиночку, на свой страх и риск трансформироваться в современную демократию, дело заканчивалось одним и тем же — тоталитарной диктатурой. Всегда. Без единого исключения. Так выглядит железное «веймарское правило». В этой связи политолог призывает разработать и реализовать «антифашистскую стратегию» Запада в отношении России по аналогии с тем, как это было сделано в отношении побежденной в 1945 году Германии22.

В подобного рода теориях все смешано в кучу. Здесь неоправданно отождествляется положение Германии в первой половине и России в конце ХХ века, искусственно уравниваются фашистская и коммунистическая доктрины, проводятся абсолютно неисторичные аналогии между немецким и русским сознанием, германским и российским самоопределением.

Начнем с того, что положение России в 90-е годы существенно отличается от положения Германии 20-х, а тем более 40-х и 50-х годов ХХ века. Германия действительно потерпела тотальное поражение как в первой, так и во второй мировых войнах. При чем это было поражение не только германской военной машины и германской государственности. Это было поражение немецкого духа, раздутого до абсурда в своей абсолютизации. Абсурд лопнул, но при этом пострадало и самосознание нации в целом. Стало не только невозможным быть фашистом, стало стыдно называться немцем вообще. Провозглашенное Гитлером тождество национал-социализма и немецкого духа продолжало жить, хотя и в негативной форме: идеал немецкой расы господ обратился кошмаром немецкой расы преступников. Причины этого во многом лежат в действительных особенностях немецкого сознания. «Нация поэтов и палачей», «Шиллер и Освенцим» представляют собой, как признают сами немцы, не только противоречие, но и некоторую духовную целостность.

Достаточно очевидно, что поражение и дискредитация националсоциализма могли быть восприняты немцами только с облегчением, как исчезновение чуждой, угнетающей силы, но в значительной мере и как необходимость признаться в собственном заблуждении. По этой причине 8 мая является для Германии, прежде всего, Днем Поражения, в который «хорошему немцу нечего праздновать». До недавнего прошлого именно эта точка зрения являлась официально признанной в Германии, да и сегодня имеет немало сторонников. Вместе с 400 Холодная война: парадоксы одной стратегии тем, 8 мая было Днем освобождения немецкого народа и влекло за собой необходимость осмысления недавнего прошлого, дабы избежать опасности его повторения. Начало общественному признанию этого мнения было положено президентом Рихардом фон Вайцзеккером в его речи в бундестаге 8 мая 1985 года. Коленопреклонение Вилли Брандта перед памятником в польском гетто в 1970 году было именно символом покаяния, признания вины и сожаления о прошлом.

В сегодняшней Германии прежде всего нельзя быть националистом и антисемитом. Показ на художественной выставке нескольких картин эпохи национал-социализма вызывает целую дискуссию, хотя полотна (среди них — ни одного портрета фашистского деятеля) вывешиваются отдельно от основной экспозиции, где-то в боковом коридоре, причем через каждые две картины висит повторяющаяся табличка с осуждающим комментарием.

Можно ли говорить о сходстве положения Германии после краха националсоциализма и России после утраты коммунизмом своего господствующего положения как идеологии и общественного строя Этот вопрос можно сформулировать и так: произошла ли в связи с поражением коммунизма дискредитация русского духа, как это произошло с немецким духом после крушения идеологии националсоциализма Можно ли говорить также и в случае России об определенном отождествлении и срастании национального сознания с господствующей идеологией Мессией в коммунизме является не народ как единство интересов всех составляющих его классов, а класс. А потому классовая борьба коммунизма противостоит общественной гармонии национал-социализма. Но именно в этом направлении различаются русский и немецкий национальный характер. Основанный на идеализме, но сориентированный на материальное процветание нации (каждому — именьице на Украине) национал-социализм был совместим с немецким сознанием. Основанный на материализме, но нацеленный на осуществление абстрактных идеалов (равенство, справедливость и т.д.), коммунизм оказался совместимым с сознанием русским.

Однако поскольку в основе коммунизма лежит не национальный, а классовый принцип, то крах идеологии не вызвал прямого следствия национальной дискредитации. Напротив, было логично ответное усиление национализма как поиска иного, более адекватного воплощения русского духа в политической идеологии. В отличие от Германии, в России дискредитация коммунизма не ведет к тому, что становится «стыдно» быть русским.

Сталинские лагеря, финская и афганская войны, брежневские «психушки» для инакомыслящих — все это имеет «советское алиби». Более того, именно русские оказались основной жертвой сталинского режима. Именно по русскому сознанию большевики нанесли главный удар, тяжелые последствия которого ощущаются и сегодня. Тем самым создается противопоставление: советское отечество со всеми его «гнездами» и оставшаяся незапятнанной русская нация, получившая теперь возможность свободного и адекватного самоопределения. Эта возможность переадресовать все упреки в неблаговидном прошлом анонимному «отечеству» избавляет от необходимости «забыть», подавить воспоминания или же нести комплекс национальной вины. Более того, советский период, коммунизм не рассматривается большинством россиян как некая «черная дыра» в российской истории, а как, скорее, закономерный момент развертывания национального и мирового духа.

С.В. Кортунов В Германии бациллой нацизма был поражен почти каждый немец (включая женщин и подростков), и вся нация превратилась в нацию-фаната. Нацистский режим там не был отделен от национального самосознания немцев, а скорее в инфернальной форме выражал на том этапе это самосознание.

В России мы наблюдаем совсем иную картину. Коммунистические фанатики даже в послереволюционные годы встречались далеко не часто (это были единицы), а уж во времена поздней советской империи — в 70-е–90-е годы — сама комидея стала пищей для анекдотов; настоящих же убежденных коммунистов не осталось даже среди членов Политбюро. Да в самые мрачные, сталинские, времена следует различать реальный энтузиазм и спокойное счастье простых советских людей, с одной стороны, и уродливый тоталитаризм, режим и культ вождя — с другой. Очевидно, что режим и нация в одном случае — единое целое, а в другом — как говорится, «две большие разницы». Именно это обстоятельство и противоречие в случае с коммунистической Россией придает сталинизму не характер исторической ошибки русского народа, некоего исторического недоразумения, а характер русской трагедии, в которой страдальцем является русский народ. Аморальность и чудовищность сталинизма есть, таким образом, некий внешний и чуждый этому народу, самой его природе феномен.

Немецкий солдат шел воевать в Россию, убежденный, что «Германия превыше всего», что евреи, французы, поляки, чехи, русские и т.п. — это «недочеловеки», подлежащие уничтожению в концлагерях и газовых камерах. Он беспрекословно, подобно роботу, исполнял приказы режима.

Русский солдат шел воевать не за коммунистическую идею, а за свой дом, жену, мать, Родину, за Россию. Он, конечно, тоже выполнял приказы, но то были приказы не режима, а других русских людей, думавших так же, как и он, и воевавших за те же ценности, что и он. Дуализм, раздвоенность личности и режима породила странный, на первый взгляд, и недоступный немецкому сознанию феномен: личная борьба русского солдата. Его личная война во многих случаях, — когда осознанно, а когда и нет, — приобретала характер протеста против сталинского режима, против сталинизма.

Pages:     | 1 |   ...   | 86 | 87 || 89 | 90 |   ...   | 114 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.